Фивы (начало)

Направляясь в Афины, наши герои — как я подозреваю — обошли Фивы стороной. Тесей был с Креонтом в прохладных отношениях. Воспользовавшись правом убежища, предоставленным Афинами, вернее, древним храмом пеласгов, здесь укрывался искалеченный изгнанник Эдип, жила — вот уже почти десять лет — осуждённая на смерть Антигона, а также взбунтовавшийся сын Креонта — Гемон. Фивы, хотя бы только престижа ради, потребовали, конечно, их выдачи, однако Тесей, который не собирался ограничивать право убежища и, напротив, задумал распространить его вскоре на весь пока лишь в мечтах существующий город, не мог их выдать. Одним словом, в Фивы они, всего вероятнее, не зашли.

Теперь же Геракл, услышав недоброе про Микены, не двинулся прямым ходом на Коринф, а, сделав небольшой крюк, расположился на несколько дней под Фивами. Он вообще любил этот город — город его детства и юности. К тому же ни от кого не мог бы он узнать о событиях в Микенах вернее, чем от Креонта. Ибо никто не следил бдительнее Креонта за малейшими изменениями в микенской политике.

Кто же был Креонт, тот, под чью защиту бежал когда-то отец Геракла и кого мифология даже после смерти Геракла всё ещё называет царем? Да, он выступает как царь и во времена царя Эдипа и тогда, когда царём стал Этеокл. Одни полагают, что здесь просто невольная ошибка изустных, многократно пересказываемых преданий, другие относят это за счёт произвольной путаницы в изложении вековой череды событий — и не без причины: лишь двадцать поколений спустя мы встречаемся впервые с художественно-достоверными описаниями! Однако разобраться в противоречиях всё-таки можно — стоит только приглядеться внимательно к Фивам той эпохи.

Фивы были консервативным, суеверно-религиозным, провинциальным городом. Город стоял на перекрёстке важных для внутренней торговли дорог, но для мореплавания, а следовательно, для «большой политики», для мировой политики, особого значения не имел. Иначе говоря, Фивы не осознали собственной заинтересованности в большой политике, не осознали главным образом из-за внутренних противоречий, из-за лихорадки непрерывных социальных встрясок. Здесь всё ещё сохранялись в неприкосновенности религиозные институты матриархата, но уже неуклонно одерживало победы новое, современное учение — зевсизм. В результате сложились два сильных центра: прорицатель Тиресий — верховный жрец, и Креонт — «дядюшка»-наставник, политический советник двора. А между ними — царица и её временный муж, предназначенный для жертвоприношения («обожествления»), «официальный» царь. Не так уж это и сложно! Если кто-то три тысячелетия спустя попытается обрисовать главные внутриполитические силы сегодняшней Англии, ему будет значительно труднее: королева, правительство, парламент, банки, тайная служба, американский посол, профсоюзы и так далее…

В связи с образованием института рабовладения и с ним государства, а также просто из самозащиты Фивам пришлось прояснить вопрос о средоточии власти. Когда родители Геракла, Амфитрион и Алкмена, нашли пристанище в Фивах, здесь ещё царила гармония, основанная на древних законах: Креонт (первый Креонт, очевидно, дед нынешнего), Тиресий и царица осуществляли власть, каждый в своей сфере. Но Фивы между тем всё слабели, становились всё более отсталыми и беззащитными среди греческих городов. Когда приходила беда, фиванцы молились и приносили в жертву мужчин. Многого же они этим достигли!

Дошло, наконец, до того, что Орхомен — воспользовавшись несчастным случаем во время спортивных игр — обезоружил Фивы и заставил выплачивать ежегодную дань: сто голов убойного скота. Фивы освободил молодой Геракл: под отчаянные вопли святош — и с новыми человеческими жертвами — он сорвал со стен храмов «священное» оружие и вооружил им молодёжь, которая, отрезав явившимся за данью минийцам носы и уши, прогнала их прочь; затем Геракл повёл фиванцев на Орхомен войной — отвёл воды Кефиса на окружавшую город низину и залил её, чтобы орхоменцы не могли ввести в дело своё тяжёлое вооружение и боевые колесницы, а их пешее войско, выбрав заранее удобное поле боя, разбил наголову. (Характерная для Геракла деталь: победив, он сам позаботился о возвращении реки в естественное русло и остановил тем наводнение.) В память этих событий и основал Геракл первый в Фивах храм Зевса. Однако фиванцы, ошеломленные каскадом богохульств — ещё бы, глумление над сборщиками дани, поругание священного оружия, храм Зевса! — с ужасом ожидали новых напастей и лишь годы спустя (убедившись, что Тиресий ошибся в своих предсказаниях) осмелились поставить благодарственный жертвенник Гераклу. (А впрочем, не стоит слишком уж насмехаться над этими суеверами. Ведь и мы не раздаём музейные экспонаты в каждодневное пользование! И как ни велика наша потребность в строительстве, даже не пытаемся оттягивать силы от реставрации старых храмов. Кстати, заметим: фиванцы на этот раз — с оглядкой на Зевса — принесли в жертву уже не мужчин, а женщин.)

Геракл же, веря в молодежь, вообще в тех, кто мыслит более современно, попытался создать патриархальную автократию. Однако Тиресий вынудил его пойти на такой компромисс (вместо него одного за другим посылали на смерть случайных царей-марионеток, переспавших ночь с царицей, — её «сыновей»), который в конце концов привёл к междоусобице.

После Геракла Эдип также попытался, став мужем царицы, продлить своё правление насколько возможно; в угоду святошам заявил, что «спит с матерью»; на некоторое время это помогло, ибо Эдип тоже был популярен. Затем началась эпидемия, и победил Тиресий.

Тиресий достиг фантастического возраста. И был таким, каким был, неизменно. С годами — из упрямства — лишь ещё «неизменнее». Для Австро-Венгерской монархии также обернулось катастрофой то, что Франц-Иосиф, такой, каким он был, правил шестьдесят семь лет.

Теперь Креонт — Креонт-младший, внук первого Креонта, — в роли «дядюшки», то есть «главного советника по вопросам общественной безопасности», пытался создать центральную власть. С врагами своими, например с Тиресием, он был гибкий дипломат, со сторонниками, в том числе и с семьёй, — беспощадно жестокий деспот; по довольно распространённому мнению, это и есть хороший политик. В том положении Креонт был для Фив меньшее зло, то есть был предпочтительнее; кроме того, при всех компромиссах он был (по наитию!) сторонником Зевса; поэтому Геракл, хотя вряд ли любил его, всё же поддерживал. Положение Креонта, и правда, было не из лёгких.

Уже в самом начале его правления вспыхнул бунт. Один из «сыновей» Эдипа, Полиник, восстал против него в защиту «легитимного» царства и древней веры. Креонт легко расправился бы с этим паршивцем, не окажись на стороне Полиника и международные силы. Прежде всего к нему присоединился калидонский принц Тидей, изгнанный за братоубийство, — авантюрист и головорез, из тех, что не умещаются в собственной шкуре. В довершение всего оба, Полиник и Тидей, женились на принцессах из Аргоса, то есть ловко втёрлись в микенский союз. Против Креонта начали собирать военный кулак.

В десятилетия, предшествовавшие Троянской войне, только два города не признали главенства Микен и держались в стороне от честолюбивых великодержавных планов: Фивы и Афины. Правда, Афины ещё даже не город, им только предстоит стать городом — и каким! И как скоро! Для Микен, зевсистского государства нового толка, Креонт был естественным союзником, соратником: он тоже хотел устроить у себя всё на современный лад, тоже веровал в Зевса. Однако Микенам, как гегемону, не по нраву были бы сильные и самостоятельные Фивы. Микены предпочитали послушных приверженцев убеждённым союзникам. Пусть Фивы будут какими угодно, но пусть будут слабыми!

Частично из принципиальных соображений, частично же потому, что все его силы были брошены в это время на египетскую экспедицию, Эврисфей не захотел поддержать затеянный против Креонта поход. А вербовавшего солдат Тидея преспокойно выпроводил из города.

Выпроводить выпроводил, но куда? В Аргос и прочие союзные города. В конце концов, семеро известных аргосских и аркадских головорезов сладились и выступили против Фив. Микенам это, во всяком случае, пошло на пользу — хотя бы в том, что освободило город от нескольких печальной славы «трудных молодых людей». Креонт разбил их наголову, бунтовщик Полиник и шестеро главарей из семи остались на поле боя. Креонт запретил даже хоронить их. (Из-за чего начались у него раздоры с невесткой и сыном; да и другие благомыслящие люди сочли этот запрет варварской местью, недостойной сторонника Зевса.)

После поражения в Египте при микенском дворе победила воля более миролюбивого Фиеста: Микены не послали против Фив войска, чтобы отыграться за поражение, отговорившись тем, что семёрка главарей действовала на свой страх и риск и поражение потерпели добровольческие отряды, а не регулярное ахейское войско; да и вообще дело это чисто внутреннее, фиванское.

Однако с тех пор минуло добрых десять лет, и положение изменилось.

Об этом-то изменившемся положении и информировал сейчас Креонт Геракла в кабинете фиванского дворца.

Прежде всего сенсация (это ведь всегда сенсация, если дезертирует полномочный посол): Калхант, доверенный посланец Приама, не только не потребовал возвращения Гесионы, но, едва причалив к берегу Саламина, сам попросил убежища! Вместе с Теламоном отправился в Дельфы, оттуда — в Микены. И теперь учёный молодой жрец во всеуслышание заявляет: он получил предсказание от самого Аполлона, бессмертный предрекает победу ахейцев и окончательную гибель Трои.

Но ведь это же давняя мечта «стервятников»: заносчивая богатая Троя, богами выстроенная, могущественная Троя будет стёрта с лица земли!

Разумеется, в Микены ринулись все «родичи». Теламон стал большой персоной, Тиндарей, мужлан спартанский, ходит козырем. (И уже всем и каждому нашёптывает, будто его дочь, только-только из пелёнок, — дочь Зевса! Хотя кто же не знает, что в последний раз Зевс спал с прекрасной и чистой Алкменой, потом же дал обет больше не иметь дела с земной женщиной. А уж тем паче с этой провонявшей навозом гусыней, да ещё являясь к ней в образе лебедя! Правда, лебедь вообще-то очень подходил бы для Леды. Ведь что такое лебедь? Красивый гусь.) А теперь вот и Нестор маневрирует изо всех сил. Хочет, чтоб позабыли, как он умудрился послать в Египет лишь половину обещанных кораблей. Да и те с опозданием. Зато сейчас он главный оратор: «Если Троя наша — наша Азия; если наша Азия — наш и Египет! Вонючие сидонцы во всех морях станут служить нам!»

К этому времени Атрей вдруг «сообразил», что Аэропа уже много лет обманывает его с Фиестом, именно она передала ему тайно золотого ягнёнка и скипетр Пелопа, символы власти, а между тем это он, Атрей, получил их в наследство от отца! Жену он изгнал, да ещё, как говорят, подослал к ней в дороге убийц, Фиест бежал в одно из своих владений, другие утверждают, что его вообще нет на континенте.

Но особенно много говорил Креонт о том (хотя Геракла подробности эти не слишком интересовали), что последний из семи бандитов — Адраст, долго никем не признаваемый, а также шесть вдов и их дети — все теперь живут при микенском дворе. Сопливых щенков растят для того, чтоб отомстили за отцов своих Фивам. Называют их эпигонами и уже заставили принести присягу.

Геракла интересовал прежде всего приход Атрея к власти и оживление военной партии.

Почему? Кто, собственно, был Атрей? И Фиест? Те, кого называли обычно Пелопидами или Танталидами? Любезный Читатель мог видеть воочию, что всюду, где только можно, я стараюсь в этой работе держаться как можно ближе к самому, в конце концов, достоверному моему источнику — мифологии, которая являет собою поразительно точную (что многократно подтверждено новейшей исторической наукой) хронику XIII века до нашей эры. Однако в этом единственном случае мне придётся отбросить большую часть античного литературного и мифологического материала, бережно вылущив лишь те крупицы, которыми всё же можно воспользоваться. Ибо миф о Пелопидах в значительной части своей — фальсификация и домысел.

Фальсифицировали они сами — Фиест и, главное, Атрей. Силой, интригами, угрозами, лестью навязали они Элладе всеохватный политический и военный союз и ради этого, помимо прочего, ложно приписали к своему семейству бесчисленных родственников, «разыскав» множество общих дедов и прадедов. На Пелопоннесе они были пришельцами, им было важно найти — или придумать — родственные связи со всеми знатными семьями. Если бы можно было доверять их буйно разросшемуся генеалогическому древу, то получилось бы, что у одного лишь последнего Пелопа — от единственной жены! — родилось двадцать два наследника, сыновья и дочери, к тому же все личности незаурядные. (Таким способом они сделали Пелопидами деда Тесея и мать Геракла. Но хотя отдалённое родство через браки их действительно существовало, ни тот, ни другая не были Пелопидами! В этом духе высказывались, кстати, и многие весьма почтенные мифографы.)

Бесчисленным искажениям истины дал основание тот факт, что в роду часто повторялись имена Тантала и Пелопа; оставалось только свести их воедино и дела одного «подшить» другому.

Это семейство причинило грекам больше бед, чем до тех пор и ещё долго после того все вражеские силы, вместе взятые. Да, эта семья, именующая себя великогреческой, истинно греческой, самой греческой во всей Греции, принесла своей родине, землям её и народу больше опустошений, чем персы и римляне (разве что турок прибавить к вышеназванным остерегусь). Не все мифографы и даже писатели знали об этом; были среди них и такие, которым импонировали Пелопиды именно своей бешеной подлостью и сумасбродством. «Вот это да, — восклицали они, — вот это тема!» (Что ж, писатель есть писатель. Примерно то же доводилось мне слышать и от хирурга: «Такой великолепный гнойный аппендицит редко увидишь!») Но народ знал всё! Поэтому приписывал этому тысяче- и тысячекратно проклятому семейству, особенно же Атрею и Фиесту, всё, что только есть чудовищного и отвратительного: убийства, кровосмешение, пожирание собственных детей за пиршественным столом — причём без конца и в таких количествах, сколько не уместилось бы по времени в человеческую жизнь, даже если человек этот всю жизнь, с рассвета до заката, только и занят злодеяниями.

Поэтому остановимся лишь на том, что из всего этого чудовищного нагромождения истинно или, во всяком случае, вероятно.

Ахейский род Тантала — Пелопа перебрался в Малую Азию спустя десятилетия после захвата Крита. Недолго пожили они в Трое, затем купили у хеттов право на добычу руды вдоль северного морского побережья. В то неспокойное время частых войн и набегов они сказочно разбогатели на рудном и доменном деле; в XIV веке до нашей эры это были уже «рурские бароны» Малой Азии со всей сопутствующей такому семейству славой и грязью. Утверждают, что им подвластно было всё побережье от Кавказа до Босфора. У них был колоссальный двор и сильное войско против амазонок и прочих варваров. Однако в период Великого перемирия цены на металл начали катастрофически падать, варварские же набеги участились; теперь прибыль едва покрывала производственные расходы — или не покрывала их вовсе. Тогда они оставили свои совершенно, впрочем, истощённые рудники и попытались осесть «по древнему праву» на троянской земле, чтобы ринуться в новые предприятия. Троянцы, однако, оспаривали это «древнее право», и Хаттусили — сверх ожидания — стал на сторону Трои. Троянцы с их торговлей были для хеттов важнее, чем пока ещё сомнительные и неопределённые замыслы «промышленных баронов». После некоторого сопротивления Пелоп — не знаю который — сдался и отплыл на свою древнюю родину. Возможно, эта история сопровождалась коррупцией, подкупом, шумными скандалами; во всяком случае, «бароны» рассорились с властями вконец, так что оставаться уже не было возможности. Однако нельзя сказать, чтобы Пелопу пришлось бежать, поскольку он погрузил на корабли всё своё имущество, всех чад и домочадцев, включая слуг, и настоящей небольшой флотилией пришвартовался в Арголидском заливе. Мифология прекрасно донесла до нас изумление отечественных ахейцев при виде всей этой помпы, несметных сокровищ и бесчисленных слуг. Пелопа встречали чуть ли не с таким же воодушевлением, с каким встречают у нас оторвавшегося от родины соотечественника, когда он навещает её на «опеле», нанятом в Мюнхене. (Конечно, до конца их воодушевлению с нашим не сравниться: всё-таки они были греки, трезвый и, даже в те времена, уважающий свое достоинство культурный народ.) Нет сомнения, что, глядя на огромные кованые — восточного производства — колесницы, особенно же на колесницу Пелопа с раскинутыми золотыми крыльями, аргивяне восклицали: божественная работа! О красавцах же конях говорили: божественные кони! Такими эти кони, эта работа и сохранились в памяти людей.

Пелоп (куда какое хорошее имя! Ну как если бы кто-то прибыл вдруг из Америки мультимиллионером и прозывался в довершение всего Арпадом Мадьяром1)) начал с того, что удачно женился, затем не менее удачно женил сыновей и выдал замуж дочерей от первого, ещё азиатского, брака, породнился с самыми знатными семействами Пелопоннеса, а вскоре и с домом Персея. А так как был он несметно богат, то нетрудно представить, что хватало и тех, кто сам набивался к нему в родню без всяких на то оснований либо ссылаясь на весьма далёкие и сомнительные связи.

Примерно в середине века старый Сфенел готовился оставить на Эврисфея объединённый после изгнания Амфитриона аргосо-микенский трон. Эврисфей был слабый духом и телом, беспомощный и трусливый молодой человек, не умный, не сообразительный, пожалуй, даже немного с придурью. Сфенел придумал, как ему помочь: он возродил институт «дядюшек» — призвал ко двору двух братьев жены своей (или невестки?), Атрея и Фиеста, сыновей Пелопа. Пелоп принял это с радостью: то ли потому, что сыновья — как судит народная память — отличались на редкость дурным нравом и Пелоп, рано или поздно, всё равно их выгнал бы за бесчинства, то ли просто потому, что Пелопидам это сулило окончательный захват господства над всею Элладой.

Согласно некоторым мифографам, владычество Атрея и Фиеста, а с ними и преступные их распри начались после смерти Эврисфея — поскольку они могли воцариться якобы лишь после смерти Эврисфея. Ничего подобного! Память народа называет их царями и в то время, когда они были ещё только «дядюшками»; народ всегда безошибочно чует, кто заправляет всем на самом деле. Их перемежающееся официальное царствование могло продолжаться самое большее три-четыре года: в 1208 году Эврисфей был ещё жив, в 1204 году в Микенах правил уже сын Атрея — Агамемнон. В действительности же их подлинное господство — их попеременное главенство в микенской политике — длилось начиная от середины века чуть ли не полстолетия. Народная память не сохранила бы, вероятно, даже имени Эврисфея, официального царя, если бы его мать — Пелопида — с помощью азиатского, вызывающего спазмы снадобья не родила его семимесячным, на несколько часов опередив рождение Геракла. Только благодаря этому бесцветная и незначительная фигура микенского царя вообще существует. Правили же вместо него всегда, до самого конца, то Атрей, то Фиест.

Фиест был из них двоих старше, миролюбивее, мудрее, да и внешне более привлекателен. И всё-таки на первый план выступило, скорей, имя Атрея: он был предметом самых гневных проклятий, он был отцом Агамемнона и Менелая. У Фиеста остался лишь единственный, неизвестно-ещё-чей-сын Эгист, убийца Атрея, а затем Агамемнона. То ли Агамемнон действительно убил или приказал убить остальных сыновей Фиеста — что вполне вероятно, — то ли у Фиеста и в самом деле Эгист был единственным.

В то время, когда разыгрывается наша история — в 1218 году до нашей эры, — Атрей и Фиест уже пожилые люди, ближе к шестидесяти, чем к пятидесяти. Агамемнону четырнадцать, Менелаю двенадцать лет. Эгист, отца которого не знает в точности и сама мать — ведь связь Фиеста с Аэропой длится уже много лет, — живёт пока что в доме Атрея и воспитывается как его сын: ему два-три года. Столько же, сколько спартанской Елене.

Всё это, разумеется, приблизительно. Однако, поскольку время Троянской войны мы определяем уже достаточно точно и вполне можем восстановить предшествовавшие ей события, не думаю, чтобы я ошибся больше, чем на год-другой.

Итак, что могло скрываться за раздорами Атрея и Фиеста? Просто жажда власти, как утверждает мифология? И на этот раз я считаю вероятным, что народная память сохранила истинную суть. Итак: жажда власти. Но ведь для того, чтобы достичь власти, нужен лагерь — союзники, сторонники. А для этого — какая-то программа. Иная, чем у соперника. Обратимся хотя бы к выборам в Америке! Обе партии ничем друг от друга не отличаются. Действительно ничем, даже хотя бы настолько, насколько разнятся две крупнейшие партии Англии. Следовательно, они в самом деле борются исключительно за власть, доходы, официальные посты, за вполне переводимое на деньги «влияние». Однако же в честь выборов они непременно стряпают какую-нибудь отличающую их от соперников программу. Полагая, что с её помощью сумеют победить. Определённые силы, интересы — классовые, сословные, групповые — стояли и за борьбой Атрея и Фиеста. И эти интересы следовало сформулировать в программе, обрисовать цель.

Почему бы нам не предположить, что различие их программ тождественно политическим воззрениям, которые разделили тогда Элладу на два лагеря? Обратимся к фактам.

Экспедиция «Арго» около 1240—1235 годов до нашей эры. Акция партии мира.

Египетская авантюра около 1230 года. Акция партии мирового господства. Оканчивается позорным провалом.

Война с амазонками в 1219—1218 годах. Акция партии мира.

И вот теперь, после предательства Калханта и предсказания, верх берёт партия войны, чья программа-минимум — незамедлительная Троянская война.

Однако война временно отодвигается: троянцы не оказывают Микенам такой любезности — не нападают первыми. Межпартийные раздоры, надо думать, временно отступают за кулисы.

1208—1207 годы: первое нападение дорийцев. Здесь обе партии, скорее всего, выступают вместе. После победы же напротив, верх берёт, ссылаясь на континентальную опасность, партия мира. Атрея убивают.

1204 год: с помощью военного путча Тиндарея микенский трон достаётся Агамемнону. Фиеста изгоняют, возможно и убивают.

Вероятно, таких поворотов и зигзагов было больше, даже намного больше. Это лишь то, что мы знаем. Но и из этого ясно, что Атрей спал и видел мировое господство, следовательно, был на стороне партии войны. Фиест же — я не стал бы называть его вождём миролюбивых сил, он явно им не был, — Фиест опирался на партию мира.

Из кого состояли та и другая партии? Я имею в виду не главных действующих лиц — те в большинстве своём часто меняли окраску.

Разобраться тут довольно трудно. Развивающиеся сельские города были, как правило, на стороне партии мира. Не все — в Спарте, например, из дома честолюбца Тиндарея вышли главные выборщики военной партии. Города, достигшие вершины богатства, раздираемые социальными противоречиями и надеявшиеся заглушить недовольство, снизив цены на рабочую силу благодаря массовому притоку новых рабов, были, конечно, за войну. Опять-таки не все, Пилос, например, колебался. Нестор всё ещё высчитывал: что даст ему больше — война или свободное мореплавание?

Большая часть аристократии была на стороне партии войны. Средние слои — земледельцы, торговцы, ремесленники — под угрозой военного призыва стояли за партию мира (разорение дома — наверняка, военная добыча — то ли будет, то ли нет). Но и они не все. Например, кузнецы, изготовлявшие оружие, нимало не возражали против войны. И тем не менее, как во все времена, партия мира была более народна, демократична.

Из всего этого мы должны были бы сделать вывод, что Геракл принял сторону Фиеста. Ничуть не бывало.

Атрей был не только ортодоксальный ахеец, но и правоверный зевсист. В то время как Фиест — чтобы привлечь на свою сторону более отсталые племена, например аркадцев, а также суеверно фанатичных бедняков и людей среднего достатка — даже среди олимпийцев выделял наиболее матриархальных богинь — Геру, Артемиду, им и приносил жертвы. (Остальные богини ему не подходили: Афина была воинствующей сторонницей Зевса, Деметра, Гестия слишком равнодушны, покорны — последняя вскоре вообще уступила своё место Дионису; Афродита же представляла идею мирного слияния двух полов, ей, как и теперь, было безразлично, какой из них оказывается наверху, какой внизу, — её-то боготворят и те и другие.) Похоже на то, что Фиест шёл и на более тяжкие компромиссы с религией. В ужасном том пире, устроенном для него Атреем из мяса убитых его сыновей — если это правда, — заключалась и сатанински жестокая ирония! Судя по всему, воинствующе зевсистские задания (Лернейская гидра, Стимфалийские птицы) Геракл получал по подсказке Атрея; задания отвлеченно-молодеческие, ему безразличные — по подсказке Фиеста.

Словом, всё сопоставив, можно сказать: для Геракла они были одним миром мазаны.

Он — и, быть может, он единственный — служил Эврисфею. По приказанию Зевса, в согласии с дельфийским оракулом. Дабы очиститься от греха и, по воле отца, обратиться в бога…

(Пелоп, мне думается, ещё не мог подкупить Дельфы. Атрей же мог. Все пророчества той поры настойчиво ратовали за войну, «Аполлон» без конца предсказывал гибель Трои. Не удивительно ли, что он ни разу не обмолвился о гибели Эллады?!)

Итак, Геракл видел в борьбе Атрея и Фиеста то же, что и народ: считал её просто борьбой за власть. А власть вызывала у него отвращение. Та власть, что принадлежала ему самому — в Фивах — и вовлекла однажды в безумные преступления. И та власть, пример которой в Микенах демонстрировали Атрей и Фиест.

Так ли это было на самом деле? Или просто-напросто так хотелось народному поверью? Тому поверью, которое позднее наградило, быть может, образ Геракла — как знать? — таким же букетом небесных совершенств, какой составило из адских подлостей для Пелопидов? (Впрочем, и это говорит уже о многом, не правда ли?) Если мы станем разбирать традицию дословно, то есть поверхностно, окажется, что Геракл всю свою жизнь, можно сказать, только и делал, что бежал дающейся ему прямо в руки власти. Словно какой-нибудь Христос, которого Сатана возвёл на некую гору и указал вокруг со словами: «Всё, что видят глаза твои, весь мир отдам я тебе, если падёшь к ногам моим и поклонишься мне». На что Христос, как известно, ответствовал: «Удались от меня в геенну огненную!»

Из-за семейных неурядиц и убийства тестя Амфитриону пришлось покинуть Микены; он отказался от своего сана и, будучи выдающимся военачальником, добровольно отошёл в Фивах на второй план. Это самоотречение, однако, не распространялось на сына, Геракл в Микенах — законный наследник! И вот, мы видим: тот, кто мог быть самым богатым человеком не только в Греции, но во всей — без преувеличения — тогдашней Европе, живёт так, словно знать об этом не знает!

Так ли это? И если он действительно не помышлял об этом, неужто не нашлось никого, кто бы его надоумил? Просто к слову помянул или объяснил, что призвание его связано с властью?!

Конечно, находились. И даже там, где оказались мы сейчас, — в Фивах. Его отец, воспитатели, друзья. Наконец, та, с кем он вновь здесь встретился, уже только как друг (добродушно наблюдая расцветающую новую любовь её к Иолаю), — его прежняя жена Мегара.

Достаточно самых ничтожных познаний в психологии, самого скромного житейского опыта, чтобы не сомневаться: Мегара его подстёгивала. Нет женщины, которая молча примирилась бы с такой степенью бескорыстия, даже если бы сама признавала, что нет у её мужа ни физических, ни духовных данных для того, чтобы выдвинуться на общественном поприще. Что же тогда говорить, если этот муж, напротив, — человек неслыханной силы, храбрости, ума! Можно ли быть этаким тюфяком? Эврисфей царствует сразу в двух городах, и совершенно ясно, куда целят приставленные к нему «дядюшки»: они хотят окончательно узаконить власть Пелопидов! Будь Мегара родом из микенской знати, она, возможно — как ни сомнительно, но всё же возможно! — не так уж страстно возмущалась бы поразительным равнодушием Геракла. Однако же они тогда проживали в Фивах, провинциальнейшем из провинциальных городов, прихваченных, правда, ореолом микенской культуры и цивилизации, но лишь издали, совсем издали. (Заметим себе: никто не способен быть столь жадно «столичным», как тот, кто живёт от столицы «рукой подать». То же и у нас, в Венгрии: чувства местного патриотизма буйно цветут во всех краях, областях, городах страны, и только в Пештской области местного патриотизма нет и в помине: возле полной луны звёзды меркнут.) Представим же, какое счастье обрушивается на эту фиванскую девочку: на ней женится наследник микенского престола! — и одновременно какое несчастье: наследник и не собирается взойти на законный свой трон!

(К слову, может возникнуть вопрос: в самом деле, имел ли Геракл право на микенский трон? Ведь общеизвестно, что он — сын Зевса, а не Амфитриона. Но, с одной стороны, Зевс зачал его в образе Амфитриона, и Амфитрион, далее, признал и воспитал его как сына; с другой стороны, в греческой практике кровным правам никогда не вредило, если где-то как-то замешался в роду бог, — напротив! Окончательно же рассеивает все сомнения тот факт, что дорийцы требовали, а позднее и захватили Пелопоннес, опираясь на право Геракла!)

Если бы всё это было так, первый брак Геракла превратился бы в ад и герой счёл бы, что Гера, богиня семейного очага, преследует его; в этом случае вся их история выглядела бы банальной, примитивной, недостойной того, чтобы память людская хранила её — и ведь как хранила! — на протяжении тысячелетий.

Вопрос этот сложный, но вот тут-то истина и кричит сама за себя, прямо в физиономию исследователя: «Да пойми же, Геракл — незаурядная личность, измеряемая лишь его собственной меркой! И тогда, может быть, ты поймёшь заодно, каков был тот мир, в котором довелось ему жить». Представим себе, как человек, знать не знающий о социализме и однажды, будто сказку, слышавший кое-что про Энгельса, воскликнет; «Да почему же он не принял от отца его фабрику? Стал бы фабрикантом и помогал бы своим рабочим! Или фабрика была ему отвратительна?»

Отвратительна Энгельсу была не фабрика.

И Гераклу не власть была отвратительна.

Он не желал микенского трона. Не любил даже приближаться к дворцу. Никто не чувствовал так, как он, всю безнадежность микенского мира, никто так не презирал суету сует. Эврисфей, несчастный, смертельно боялся, он полагал, что терпение героя на исходе; буквально наобум назначал он через посланцев последние задания, желая уже лишь одного — с их помощью держать Геракла как можно дольше вдали от Микен и как можно дальше. Если бы он знал, что Гераклу это лишь в радость! Чем сложнее каждая новая его работа, чем больше времени нужно на неё затратить, тем больше продлится его жизнь.

Он может что-то делать, что-то полезное, доброе. В том мире, где самая возможность делать нечто полезное и доброе — исключительный подарок судьбы.

Впрочем, Эврисфей сообразил быстро (вернее, его, и даже не его, а Атрея надоумил Копрей) и, чтобы испортить Гераклу удовольствие, стал давать ему задания глупые и бессмысленно опасные. Геракл выдержал испытание. И даже с юмором. Как, например, когда послан был за молосскими собаками: «Ну, погоди, куманёк, принесу я тебе такой подарочек, что ты обделаешься на глазах у всего своего двора!» Эврисфей не был для Геракла противником. Да и «дядюшки» — тоже.

У каждого непременно возникает вопрос: почему же Геракл не ударил по ним, почему не разогнал родовитую микенскую банду? Сил-то у него было предостаточно! Эврисфей и так уж дрожмя дрожал перед ним, даже перестал пускать к себе на глаза. (Народная фантазия приплетает сюда и древний-древний обряд: Эврисфей, прячась от возвратившегося из похода Геракла, залезает в специально для этого случая приготовленную бронзовую урну. Совсем как «умирающий» и затем «воскресающий» царь в день жертвоприношения от воображаемого преемника. Всё это, разумеется, сказки. Микены — сильная крепость, в ней — дворец-цитадель, повсюду крепостная и дворцовая стража. Не было нужды Эврисфею прятаться от Геракла в бронзовую урну! Скорей всего, сами «дядюшки», царского престижа ради, препятствовали их личным встречам: неловко было видеть лицом к лицу хилого недотёпу господина и его «слугу» — превосходного и всех превосходящего в популярности героя.)

Креонт был мудрый и сильный царь. У себя, в Фивах, он говорил с Гераклом откровенно. Здесь Геракл был не великий Геракл, а Палемон Амфитриад, которого знали в этих краях с младенческих лет, с кем вместе ходили в школу, на спортплощадку, на производственную практику, вместе спасали город от минийцев и установили за это ему памятник. (Я упоминал уже, что «Геракл» — псевдоним, имя, данное ему ради его программы и для защиты. Не он один им пользовался — по крайней мере двое; по мнению некоторых более поздних мифографов, пытавшихся дать разумное истолкование тьме-тьмущей легенд-наслоений, Гераклов было несколько дюжин. Что вовсе не означает, будто мы не можем с достаточной достоверностью отличить от всех нашего Геракла, лицо историческое! И давайте согласимся — тем более что вопрос этот поистине несуществен: прежде чем получить в Дельфах (или Додоне) имя Геракла, он назывался Палемоном.)

Итак, мы можем считать за верное: Креонт развивал перед Гераклом мысль о насилии. И говорил не отвлеченно. Он точно знал, какие силы имеются в распоряжении Микен, сколько у них воинов в городах Арголиды, сколько — в Элиде (там находились главные владения Пелопидов), в Спарте, может быть, в Пилосе. Подчёркивал, что, как ни популярен Геракл, надо прибавить к счёту и нищую, невежественную толпу — хотя бы тех же несчастных аркадцев. Если они получат хоть какую-то одежду, оружие, один раз в день еды до отвала, если посулят им, как всем воинам, женщин и захваченные города на разграбление — они пойдут и против родной матери. Да, Креонт понимал, что Микены очень сильны. Однако знал, что и Гераклу силы не занимать. Жители Фив, народ Тесея и Пелея, полчища добровольцев из Беотии, Фессалии нахлынут сюда, едва услышат имя Геракла, — да ещё против Микен! Это будет отборное войско: пусть даже меньше числом, зато лучше!..

Геракл слушал Креонта и улыбался.

— Почему ты не отвечаешь?

Словно опомнившись, Геракл отозвался:

— Я всё думаю, какое же новое задание даст мне теперь Эврисфей. Ведь по его счёту мне осталось выполнить ещё два.

Нам же — вместе с Креонтом — остается только вскричать: да кто же он, наконец, этот Геракл?! Кто он и что, этот пятидесятилетний муж, чьи тело и душа сплошь покрыты шрамами, как нам понять его, неизменно спокойного и при этом полного неиссякаемого внутреннего огня, постоянно готового к новым свершениям? Всё ещё жаждущего их! По-прежнему выбирающего нехоженые пути, а не торную дорогу, которую — не в первый раз! — открывает перед ним судьба! Что символизирует для нас этот поистине удивительный механизм, движущийся, так сказать, уже с помощью собственной автоматики? Что означает его сила, терпение, бессребреничество, бесстрастная ирония, которую Креонту хочется сейчас назвать цинизмом?

Осторожнее, престранный химикат этот «цинизм»! Он — словно крепкая кислота в металлическом сосуде. Если металл неблагородный, кислота его разъедает. Если же это золото — лишь смывает с него грязь, и золото сияет ярче прежнего.

Геракл был — золото.

И его сияние чувствовал всякий. Кое-кто не в состоянии был сносить его, например Эврисфей. Но в ком находилось хоть сколько-то того же золота, тот непременно светился в ответ.

Креонт был зол, он был в отчаянии, потому что очень боялся за свой город. И всё-таки не мог, даже сейчас не мог не любить Геракла.

Что же до Прометея… Геракл рассказал сейчас богу о сложных своих заботах, пожалуй, больше, чем за весь их долгий совместный путь, — ведь путник всегда испытывает волнение, оказавшись под родным кровом, и это волнение выражается сперва в молчаливости, но потом особенно развязывается язык. Прометей многого не понял (не беда, Геракл не затем и говорил сейчас, просто ему нужно было выговориться) — многого не понял, но одно почувствовал: этого человека следует любить. И он любил его.

При прощании Креонт, надо думать, ещё раз вернулся к тому же вопросу. И выбросил свой последний козырь: дорийцев.

1) Арпад — исконно венгерское (мадьярское) имя

600,#links,#footer,#content,#header,400