Вступление в город

Геракл полагал, что прибывает в Микены в самый подходящий момент, дабы информировать царей о готовности Приама прийти к соглашению и тем свести на нет происки военной партии.

Но оставим сейчас эту тему; в конце концов, предположения Геракла — его личное дело. Нам же, пожалуй, именно здесь удастся сорвать первую печать с загадочной истории Прометея.

Прометей явился в Микены в самый что ни на есть неподходящий момент.

Рассмотрим всё по порядку.

Атрей свергнул Фиеста: дворцовый переворот, внутриполитический кризис, при дворе и вообще в политическом мире Пелопоннеса все поспешно перестраиваются, приспосабливаются.

Теламон похитил Гесиону, Троя угрожает войной. Троя — богатый город, если она выступит, то выступит с огромным войском. Берега Греции изрезаны кружевом, высадиться можно где угодно, с любой крепостной башни сторожевые посты уже завтра могут увидеть паруса, несущие смертельную опасность. Ибо вот какая странная, на первый взгляд даже противоречивая, а между тем совершенно простая вещь: провоцировали военную угрозу ахейцы. Причём сознательно. Ведь больше всего шансов унизить Трою именно здесь, на греческой территории. Тем не менее война есть война, иными словами, шансы могут быть у обеих сторон. Поэтому все, кто может, бегут в Микены. Ну, конечно, и для того, чтобы осмотреться при дворе, подластиться. Но главное — ввиду общей опасности. Собирается военный совет. Всеобщая мобилизация! Однако же ещё ничего не ясно: кто, когда, куда и сколько?

Из Дельф приезжает Калхант с ободряющим пророчеством. Увы, эллины относились к пророчествам примерно так же, как мы, скажем, к астрологии, гороскопам. И верим и не верим, словом, играем.

Да, играли этим и они, что отчётливо видно по всей мифологии. Приаму было предсказано, что Парис станет причиной гибели города, тем не менее он вернул сына во дворец. И семёрке головорезов-вождей были знамения о том что поход грозит им смертью, но они всё-таки выступили против Фив, там и сложили головы шестеро из семи. И так далее, примеров тысячи, они всем известны, не буду перечислять. Эллины играли в пророчества, как и мы. Разве что они играли в государственном масштабе (это и у нас осталось в виде лотереи). Итак, повторяю, они тоже играли, но в государственном масштабе, а значит, относились к этой игре всё же несколько серьёзнее… Впрочем, пророчество — дело хорошее, слушать приятно, как же, как же! Однако мобилизацию всё-таки откладывать не стоит, Приам может объявиться в любой момент. Необходимы деньги, воины, оружие. Много. И ведь ни о чём ещё не договорились.

В такое-то время в Микены прибывает бог.

Давнишний — возможно, отставной уже — бог, бог-ветеран.

Бог, просидевший миллион лет!

По воле Зевса!

Но всё-таки, всё-таки… это он дал огонь и ремёсла, важная штука, чёрт побери… да и вообще, как ни верти, но он — бог.

Скоро прибудет. Именно сейчас, когда в город набилась вся Эллада.

Прибудет гостем.

К сожалению — вернее, слава богу, — я не нахожу для этого случая никакой аналогии из современной жизни, но и без аналогии понятно, что именно в такую минуту — независимо от места действия и эпохи — человек непременно воскликнет: «Только этого нам и не хватало!»

Когда наши герои прибыли на Истм, в Микенах давно уже готовились к их встрече: лихорадочно писали транспаранты и возводили триумфальные арки. (Я мог бы употребить и более современные наши термины, для этого, как мы увидим, даже не требуется особенной смелости.) Все знали, сколько лошадей и каких именно ведёт с собою Геракл, знали наперечёт драгоценности царицы амазонок. И конечно же, знали, что рядом с героем вождём на его боевой колеснице находится бог — великий титан Прометей.

Да, техника службы связи, информации тогда ещё очень отставала — впрочем, отнюдь не на два-три тысячелетия: она была приблизительно столь же отсталой, как и сотню лет назад. Ведь беспроволочный телеграф, телефон, радио, телевизор, искусственные спутники, всё то, что чуть ли не со скоростью мысли пересылает информацию вокруг нашей Земли, — изобретения последнего столетия, а в значительной части лишь нескольких самых последних десятилетий. Зато дымовой и огневой телеграф использовался уже и в те времена; Клитемнестра, например, узнала, что Агамемнон покинул Трою и держит путь к дому, каких-нибудь несколько часов спустя. Однако на сей раз не требовалось даже таких средств телекоммуникации. По дорогам страны всегда бредут путешественники — любители дальних дистанций, поспешают быстроногие спринтеры. Отряд Геракла двигался своим темпом, извечным темпом солдатских переходов, не медленным и не быстрым, неизменным во все времена. Часто — особенно же теперь, возвращаясь домой, — они устраивали долгие привалы. Последний такой привал был перед линией укреплений на Истме: нужно же было по-хорошему проститься с разбредавшимися на все четыре стороны товарищами по походу! В подобных случаях даже эти небрежные к этикету пуритане, даже эти видавшие виды воины строго соблюдали ритуал. Прежде всего они приносили соответствующие событию жертвы. Что, как я уже упоминал, лишь отчасти может рассматриваться как религиозный акт в нынешнем смысле слова. Да и нынче, услышав про храмовой праздник где-нибудь в Абоне, мы представляем себе прежде всего не церковный обряд, а дешёвое столованье под открытым небом, «турецкие тянучки», «китайский сахар», медовые пряники, еду до отвала, питьё до упаду и прочие молодечества, пожалуй, и поножовщину. Между тем храмовой праздник, если справиться по соответствующим источникам, означает, что тот, кто в этот день исповедуется и причастится в католической церкви Абоньского прихода, а также помолится за промысел святейшего папы (то есть за мир между христианнейшими владыками земными и за торжество церкви), тому отпустится — в зависимости от могущества и милосердия патрона храма — триста дней или семь лет из будущего потустороннего очистительного наказания. Иными словами, храмовой праздник — это загробная амнистия, когда — между делом — можно на радостях поесть всласть, повеселиться, хорошенько набраться, вообще можно делать всё то, что мы видим на картинах Брейгеля. Да и святая месса лишь позднее, лишь в наших — европейских по большей части — религиях превратилась в некий абстрактный символ; сам же Иисус, как и следовало, наказал в память свою всем вместе садиться за стол, вместе вкушать вечернюю трапезу, что и почиталось жертвоприношением в первоначальном смысле этого слова.

Так что воины Геракла несколько раз по пути в Микены и «отпущение» давали своим соратникам, и совершали «жертвоприношения». А тем временем какой-нибудь торговец, государственный курьер или просто обыватель, спешивший навестить своих родственников, легко обгонял неторопкий отряд; он-то и уносил с собою — даже из-под самой Трои, а тем более из Афин, Фив — весть о том, что победители амазонок не за горами. Так что эта весть значительно их опережала. К слову, о службе информации и вообще о распространении новостей: да разве мы — мы, современные люди! — узнаём новости по радио, телевидению, из газет? Разве и сегодня — что уж скрывать! — самые пикантные, а иногда и самые важные сведения достигают наших ушей не наидревнейшим путем, из уст в уста? Так, словно Маркони, Эдисона и всех прочих не было никогда и в помине?! Кстати, обратите внимание, как оперативна эта древнейшая служба информации! За сколько времени, например, облетает из конца в конец Будапешт, один из самых больших по территории городов континента, новый анекдот либо панический слух? За какой-нибудь час, и того меньше. Так что, если давние наши предки говорили, пользуясь словами поэтов, о быстрокрылой Ириде, — намного ли они отстали от нас, именующих эту вестницу богов «телекоммуникацией»?!

Короче говоря, было бы чистой наивностью — не только неосведомленностью в делах древних, но и просто недостаточным знанием человека и общества — представить себе прибытие наших героев в Микены как-нибудь так: в башенке над Львиными воротами сидит стражник; он видит вдали облако пыли, прикладывает козырьком ладонь к глазам и говорит: «Глянь-ка, а! Чего это там?»; но вот из облака пыли медленно проступают очертания отряда… опять — ладонь козырьком, опять: «Глянь-ка, глянь! Чего это там? Всадники, пешие, колесницы… ну и ну!»; проходит ещё немного времени, и вот сторожевой, словно сойдя со страниц какого-то отечественного нашего исторического романа, восклицает: «Будь я проклят, если это не отряд Геракла! Покарай меня бог, коли это не так!»

Вот уж придумают, право!

К тому времени, как на коринфской дороге показалось пресловутое облако пыли, воинов уже поджидала в полном составе депутация от города, за ней волновалась шумная толпа детишек и ротозеев, всё население Микен нарядилось по-праздничному (по крайней мере та часть населения, у которой имелись праздничные наряды); город оделся флагами — то есть применительно к тем временам все ворота, общественные здания и даже дома наиболее тщеславных горожан украсились цветами и зелёными ветками; на дворцовом дворе, где обычно совершались жертвоприношения, уже сгрудились специально отобранные, безупречные во всех отношениях жертвенные коровы, козы, бараны, выстроились в ряд масла и вина; государственный совет в двадцать пятый раз обсудил порядок празднеств, места за пиршественными столами, заготовленные заранее речи, предписанные на все случаи одеяния, вообще — каждую мельчайшую деталь каждого акта и события, как тому и быть надлежит. Над Львиными же воротами два коротких приветствия-транспаранта в сжатой форме выражали значение дня: «Слава героическому сыну нашего города, одержавшему победу мирового значения!», «Микены приветствуют принесшего огонь Прометея!» И я рискнул бы даже уточнить: транспаранты располагались не один над другим (то есть соответственно один под другим), а в виде полукружия, по правую и по левую сторону арки, иначе говоря, одно приветствие кончалось возле зада того льва, что слева, другое же начиналось у зада того льва, что справа. И было это непривычно микенцам, ибо транспаранты такого рода помещали обыкновенно посередине, прямо над входом.

Боюсь, что любезный Читатель упрекает меня сейчас не столько за игру фантазии, сколько за игру его, Читателя, долготерпением. И что анахронизмы, мною допускаемые, нисколько не остроумны, ибо оскорбляют самый элементарный литературный вкус.

Сперва позвольте именно о вкусе. В эпоху, когда ещё не было, так сказать, промышленности развлечений, поставляемых улице конвейерным способом, любое событие превращалось в грандиозное действо. Казнь ли через повешение, приезд ли знатного гостя — всё было для людей той поры равно театром, цирком, общественной жизнью. Когда нас навещает глава какого-нибудь иностранного государства, школьников приходится собирать, чтобы организовать встречу. А попробовали бы в Микенах — да хотя бы и в Лондоне XVIII века — удержать их в стороне! Всё равно что не подпускать наших детей к телевизору. Ну а «транспаранты» — были они или не были? Транспаранты — не новое изобретение! Все празднества во все времена имели своё содержание, программу, сформулированную также и в лозунгах. Эти лозунги и писались и выкрикивались. На случай, если кто-то не сумеет их прочитать. Да и как суметь тем, кто несёт плакат либо идёт позади него. И были, как и теперь, глашатаи, герольды, выкликатели новостей. В соответствии со степенью распространённости грамоты и с отсутствием мегафонов только того и разницы, что в те времена плакатов было меньше, а крикунов-глашатаев больше. Но они были: и плакаты и глашатаи.

Такие празднества — как бы ни были они спонтанны — всегда имеют свой порядок, свой ритуал. В старину же — когда для большинства людей это было главным развлечением — тем более. И куда более — в Микенах.

Ибо в застывших, неразвивающихся обществах вообще очень много обрядов. Их особенно много, когда вера, идея и практическое действие отдаляются друг от друга так, как это было в Элладе XIII века до нашей эры. Да и вся мифология подтверждает существование великого множества обрядов, хотя и мало освещает их характер.

Я не присутствовал при въезде в Микены Геракла и Прометея, поэтому не могу утверждать, что всё происходило в точности так, как я рассказываю. Однако, надеюсь, мне удалось объяснить, почему я считаю — не слишком давая волю фантазии, — что по существу всё было именно так.

Геракл был популярен в Микенах. Не нужно забывать, что первые его подвиги служили самому городу непосредственно. Но даже когда они не оказывали прямой услуги жителям Микен, рука Геракла, смело протянувшаяся в дальние пределы, была для каждого микенца словно бы его собственная рука — как будто это он, он сам, совершает те героические деяния, которые покрывают славой Микены и каждого микенца. Более того, Геракл освободил из кавказского плена одного из богов — не только освободил, но даже привёз с собою в Микены. Человек улицы видит это иначе, чем господа наверху, во дворце! Геракл давно отправился в свой поход — может быть, в какой-то момент даже распространилась вдруг весть о его смерти; боги вообще не часто разгуливали по Микенам, вернее, не часто об их приходе становилось известно загодя; и вот теперь десять тысяч микенцев не просто услышат от свидетелей, что в их краях побывал бог, но сами могут стать свидетелями этого события, притом заранее уведомлённые. Кто такой Прометей, они в общих чертах знали, а вот каков он — о том ходили всяческие слухи, и каждому донельзя хотелось увидеть, каков же он на самом деле. Почти каждый, правда, так или иначе, описывал другим, как бог выглядит, но в то же время сам умирал от желания убедиться воочию, так ли это. Короче говоря: популярный герой плюс особо редкий гость. Припомним, что вытворяли мы в Шиофоке в честь текстильного коммерсанта из Западной Германии. А теперь представим себе то же самое, но по отношению к богу! Даже сделав скидку на то, что микенцы самолюбивы, что они — предки великого и культурного в будущем народа, было совершенно очевидно (и это понимали все главы города): событие предстоит незаурядное, население будет отмечать его торжественно, необходимо усилить органы порядка — будет много пьяных, съедутся все окрестные проститутки. Одним словом, супер-Шиофок перед лицом суперкоммерсанта из Западной Германии.

Как поступает в таких случаях власть? Независимо от отношения к самому событию! Естественно, отдаёт распоряжение: праздновать! Во-первых, празднество всё равно состоялось бы и без распоряжения. Во-вторых, людям полезно знать, что они празднуют не стихийно, а по указанию властей. Таким образом, прибытие Геракла стало делом государственным. Должно было им стать.

Однако нетрудно догадаться, что во дворце — независимо от того, выражалось это вслух или нет, — у каждого нашлись свои оговорки. Хотя бы то уже, что Геракл опять тут как тут. И опять — победителем. (Притом, разумеется, как всегда — в такую-то критическую минуту! — со своими бредовыми мирными прожектами. Которые вполне могут прийтись по душе кое-кому из напуганных прибрежных царьков!) Правда, на сей раз приветствия и восторги толпы разделятся между героем и знатным гостем — Прометеем. Впрочем, утешение слабое.

Но кто-кто, а Калхант, во всяком случае, свои оговорки не прятал, не таил про себя. Что мы о нём знаем? Он троянский ренегат, следовательно, фанатичный ахеец. Молодой и доктринёрствующий идеолог. Обуреваемый жаждою власти (которой и добьётся однажды в Микенах). Ради этого всячески ищет популярности. (Под давлением общественного мнения именно он — будучи сторонником Зевса — потребует впоследствии принести в жертву человека. Правда, всего лишь женщину: Ифигению.) Наконец, он безмерно завистлив (что и станет причиной его смерти: вскоре после Трои он встретится с провидцем, его превзошедшим, и — в буквальном смысле — задохнётся от ярости). «А что, если этот бог-провидец почище меня?!» Калханту достаточно этой мысли. Он тут же, волнуясь, подымает важный принципиальный вопрос: а хорошо ли для Микен принимать у себя бога, который, мягко выражаясь, несколько запятнан? Не следует ли провентилировать у соответствующих властей, каким образом свершилось пресловутое освобождение, правомочно ли оно и что говорят по этому поводу на Олимпе? Ему, вероятно, пришла в голову даже мысль взять Прометея под арест, по крайней мере домашний. Но главное — никаких торжеств, никаких празднеств, покуда не выяснятся все обстоятельства. Решительным своим поведением — ренегатством — и благоприятным пророчеством Калхант уже приобрёл во Дворце определённый авторитет. Позднее этот авторитет окажется иной раз очень неприятным для семейства. (В жестокий переплёт попал Агамемнон и с ним вся ахейская знать, когда Калхант потребовал принести в жертву Ифигению. Уж очень долго радовались они тому, как ловко оседлали кровавый шовинизм — пользуясь нынешним выражением — и ханжество провидца-жреца! Позднее Агамемнон поплатился за это жизнью: Клитемнестра именно тогда окончательно его возненавидела — если вообще любила когда-либо своего похитителя и убийцу первого супруга — и не только приняла с готовностью ухаживания Эгиста, но даже убила, в сговоре с ним, царя.) Однако сегодня авторитет Калханта ещё на пользу Атрею, то есть интересам государства, значит, ему обеспечена государственная поддержка. С другой стороны, представляющее государственные интересы сословие (точнее: сословие, чьи интересы представляет государство) не может всё же допустить, чтобы этот сопливый щенок попросту помыкал государственным советом эллинов. Поэтому слушать его слушали, даже кивали согласно на его речи, но дух противоречия уже зудил, искал выхода. Рассуждали они так:

Если бы Зевс не пожелал, чтобы Геракл освободил Прометея, он сумел бы ему помешать.

Если по какой-либо причине Зевс чем-то отвлёкся и опоздал, то за время долгого пути Геракла всё же можно было выбрать момент и опять пленить Прометея, снова заковать его в цепи и даже — такие прецеденты были — поразить перуном и отослать в Тартар.

Далее: Геракл и сам — сын Зевса. Тут можно усмотреть явное вмешательство Судьбы: сын Зевса исправляет то, о чём, возможно, Зевс давно уже сожалеет.

Ну, и вообще нельзя не оказать почёта Прометею — всё-таки он бог, к тому же гость.

Нельзя не принять его с почётом, потому что, сказать по правде, мы и сами, члены совета, буквально помираем от любопытства, так не терпится нам увидеть его. А что уж говорить о наших жёнах!

И наконец, ещё и ещё раз: нельзя не принять его с почётом, потому что народ всё равно это сделает.

Так лучше уж примем его с почётом мы и, разумеется, тотчас вовлечём в свой круг…

Правда, здесь тоже возникают некоторые трудности. Взять хотя бы царский дворец: святилище Зевса; фрески, изображающие могущество Зевса — усмирение гигантов, Иксион, Сизиф и прочие самые ужасные кары, среди них и прикованный Прометей с орлом, терзающим его печень. (Прометея, как я уже упоминал — и мы можем в этом убедиться в самых различных музеях мира, — многие путают, и нередко, с Титием. Титий действительно провинился, безобразно повёл себя с Лето, матерью Аполлона, и действительно угодил за это в Тартар, где орёл терзает его нутро.) Но эти трудности в конечном счёте можно преодолеть: фрески с подобного рода сюжетами переписать, временно же, для скорости, чем-нибудь завесить, декорировать — как изображения на секешфехерварской фреске1). В связи с этим было дано распоряжение управлению делами двора, а также, пожалуй, и всему населению: каждому вменялось в обязанность осмотреть все собственные или доверенные под присмотр вазы, панно, домашние алтари и убрать с глаз долой все изображения, которые могут оскорбить чувства гостя.

А теперь по поводу плакатов. Плакаты были, не могли не быть, существовали же какие-нибудь официальные, заранее подготовленные текстовки. Ибо это в государственных интересах. Ведь народ, уж если кого-то чествует, сгоряча способен ляпнуть и что-то такое, что задевает интересы государства. Это тем более недопустимо, когда празднование санкционировано государством, — тут Калхант совершенно прав. Зевс явно примирился с освобождением Прометея, в душе он, верно, даже рад. Но если народ в увлечении позволит себе всякого рода анархистские, необдуманные выкрики, если кто-то начнет поминать обстоятельства наказания Прометея, а не то, в пылу воодушевления да ещё под влиянием алкогольных возлияний, нередких в таких ситуациях, вздумает выкрикивать что-нибудь непочтительное в адрес Зевса и прочих небожителей!.. Тут уж недалеко и до беды, этого микенский двор допустить не может ни в коем случае. Особенно же при таком сложном внутри- и внешнеполитическом положении!

Зевс же, между прочим, бог гостеприимства, защитник прав гостя. (Он запретил приносить гостя в жертву, он оберегает путника от всякой обиды — вот существенные проявления духа Зевса!) Следовательно, как ни суди о деле Прометея, но до сих пор государственному совету нетрудно оправдаться в том, что Прометея приняли. А вот если Зевс скажет, мол, так и так, мне донесли (и донесут, ясное дело, донесут!), что народ микенский кричал при этом по моему адресу то-то и то-то, — нет, такое брать на себя перед Олимпом немыслимо. А значит, необходим протокольный текст, необходимы лозунги. Но какие? Приветствие Гераклу ничего сложного не представляет, оно вывешивалось уже восемь раз с большими или меньшими изменениями в тексте. На сей раз, поскольку совершение подвига потребовало особенно дальнего похода, проголосовали за формулировку «мирового значения». Мне представляется это естественным — ведь тем самым не только Гераклу приписывается «мировое значение», но одновременно как бы утверждается право Микен определять «мировое значение». А вот каким должно быть приветствие Прометею? «Приветствуем Прометея»? Невозможно. Слишком голо. Таким приветствием не встречают даже сельского судью в его деревеньке. Добавить определение? «Приветствуем великого Прометея»? М-да, определение, кажется, самое банальное, а на Олимпе уже вполне могут скривить губы: «Что значит «великий»? Почему?!» Можно упомянуть ранг его: «Приветствуем бога Прометея!» Он был богом, это общеизвестно, а вот действителен ли этот ранг сейчас? И если даже действителен, разумно ли обращать на то внимание олимпийцев?! Опять-таки — именно сейчас, при таком исключительно сложном, щекотливом внутри- и внешнеполитическом положении! (Как завидовали они удачливой Трое за то, что Прометей там проследовал лишь транзитом, причём инкогнито, быть может, даже в стенах-то её не побывал!) А ведь нужно как-то упомянуть в приветствии и о делах его… Так они судили-рядили — предлагали, обсуждали и отбрасывали поочерёдно множество вариантов, пока наконец не остановились на простой, неброской, но выражающей самую суть короткой фразе: «Микены приветствуют принесшего огонь Прометея!» Только факты, никакой оценки, за такой текст государственный совет может смело постоять и перед олимпийцами. Специальные «крикуны» разгласят текст повсюду, а блюстители порядка позаботятся, чтобы то же кричал и народ — ни больше, ни меньше. Но главное — чтоб не кричал ничего иного!

Откуда я взял, что транспаранты укреплены были рядышком, да ещё полукружием? А оттуда, что к микенским Львиным воротам ведёт довольно узкий въезд, стеснённый по сторонам башнями. (Это замечательной конструкции крепостные ворота, где сама стена образует защитный барбакан.) Таким образом, оба приветствия можно было разместить рядом, лишь укрепив их полукругом по обе стороны ворот, ниже львов. Но ведь их можно было повесить на обычном месте, посередине — одно над другим, подумает кто-то (весьма необдуманно!). Ого! А какое же прикажете сверху?! То, что посвящено Прометею, богу — в соответствии с рангом? Богу? Если он ещё бог. А потом, что ж, оно правда, что Геракл только полубог, но, во-первых, это он освободил Прометея, а во-вторых, он как-никак и сын Зевса, и даже правнук его! Нет, нет, ни выше, ни ниже — только рядом!

Перечитал сейчас эту главку и сам не знаю, смеяться мне или злиться на собственное «ясновидение». Но ведь должен я каким-то образом перевести символику знаков, значение символов. А они существуют, эти знаки!

Ещё двадцать два года отдаляет нас от Трои. Приам угрожает войной из-за похищения Гесионы. Атрей и Фиест ведут кровавую борьбу за царство — пока всё ещё в роли «дядюшек». И в это время Геракл — мало того, что возвращается с победой, с золотым поясом Ипполиты, — приводит с собой в Микены бога сомнительной репутации.

Свою способность фантазировать я отнюдь не ценю выше той же способности любезного моего Читателя. И готов, не глядя, принять любые варианты по каждой детали. Но что касается действительной сути дела, то здесь я, безусловно, прав. По сути микенский двор занимали именно такие заботы и — по сути — именно такое нашли они решение!

И они были всего лишь простыми смертными. И они ужасно серьёзно принимали ту коротышку жизнь, которая была им отпущена, стонали под гнётом властей предержащих и собственных страхов. И они жили ещё не при коммунизме.

Не будем же презирать их, не будем высмеивать. Они не меньшие наши братья, они — наши предки! И — внимание: они жили уже в настоящем времени — настоящем времени не только в истории Земли, но и в истории Человека. Постараемся же понять их, и понять без «снисходительного всепрощения», не «сочувствуя», но попытавшись чему-то научиться на их истории.

А теперь я и в самом деле дам немного воли фантазии и попробую назвать по имени того человека в микенском дворце, который в ходе дискуссий наиболее резко формулировал возникающие дилеммы и, в конце концов, подсказывал успокоительные решения.

Его имя — Терсит.

Образ Терсита, донесенный до нас «Илиадой», поразительно сходен с тем образом, в котором предстаёт перед нами, по следам хроник XV века, Ричард III. Это был горбатый, хромой гном, к тому же косоглазый и лысый злючка, постоянно чинивший всем неприятности. Разумеется, мы должны подходить к Гомеру критически. (Например, косоглазие — явно поэтическая гипербола; если бы это слово не уложилось в гекзаметр, думаю, «Илиада» назвала бы его рябым.) Двенадцать следующих друг за другом поколений поэтов на протяжении четырёх веков с радостью дополняли безобразие Терсита новыми атрибутами. А он, может, и не был безобразен, просто был горбат. Как не был криворук и кривоног Ричард III, хотя Шекспир представлял его таким; мы же знаем: это был храбрый вояка, ежеминутно готовый вступить в единоборство с кем угодно. Он был горбат, вот и всё.

Что же до того, был ли Терсит лысым, то я скажу так: под Троей, возможно, и был, что не мешает ему, однако, сейчас, заседая в микенском совете, иметь ещё весьма густую шевелюру, украшающую его несколько склонённую вперёд, как обычно у горбатых людей, крупную в соотнесении с корпусом голову. Которая, кстати, мне кажется, вовсе не была безобразна. Мы знаем, горбатые люди, как правило, умны. (Ломброзо2) в своё время объяснил это, предвосхитив всю современную характерологию: у горбатого положение тела таково, что главная шейная артерия ничем не сдавлена и потому лучше снабжает кровью мозг. Поэтому же лицо горбатого, я сам замечал это неоднократно, даже если оно, волею случая, некрасиво, светится особенной интеллигентностью. А его взгляд, направленный снизу, странно беспокоит, но не неприятен, ибо разумен.) Сходство с Ричардом III, возможно, увлечёт наше воображение далеко — представит Терсита этаким не знающим удержу, способным на массовые убийства преступником, маньяком, властолюбцем, каким был Ричард III. Возможно, таким и пришлось бы нам изображать его, окажись Терсит столь же близко к власти, как Ричард III. Если вообще мысль о верховной власти приходила ему в голову. Горбатые люди часто озлоблены. Как слепцы — ласковы, хромые — чаще веселы, любят подурачиться. (Этому тоже есть причины. Я лично подозреваю, что слепому легче относиться доброжелательно к миру и людям, чем тому, кто их видит. Ну, а серьёзно говоря, слепота — это такой крест, который пробуждает сочувствие и жалость в самых грубых душах и в каждом, кто ещё способен на это, воскрешает инстинктивное желание помочь. Хромой же чувствует, что заносчивость, величественная поза ему не к лицу: его увечью, превращающему походку в некий гротескный танец, больше приличествует весёлый склад.) И слепой и хромой обыкновенно винят в своём несчастье лишь судьбу, или самих себя, или бога — словом, то, во что верят. Горбатый почти всегда знает или полагает, что знает: кто-то повинен в его беде — отец ли, мать или нянька. Кто-то, кому доверили его, беспомощного младенца, и кто не уследил за ним, то есть кому он не был по-настоящему дорог. Кроме того, горбатый почти ничем не отличается от здорового человека, все органы чувств его служат исправно, а мозг зачастую работает ещё лучше, чем у других. Жалости он не вызывает, да оно и понятно: помочь ему невозможно, самый же вид здорового человека ему обида — если согнуться ради него, он увидит в этом насмешку; если держаться обычно, во весь рост, ему почудится упрёк в том, в чём он неповинен — в чём повинен кто-то другой, у которого, как у всех, прямая спина. И вот, его же ещё попрекают, вместо того чтобы просить прощения!

Это длинное отступление небеспричинно. Ибо, опираясь на вышесказанное, мы можем определить место Терсита в микенском обществе. Несомненно, Терсит принадлежал к знати, но не к той её части, у которой могли быть надежды приблизиться к верховной власти. Происхождение его — быть может, старинная родовая знать? «Сын Агрия» — Агрий в мифологии столь же частое имя, как у нас Ковач. Правда, здоровые его родичи достигают кое-какого положения в Троянской войне. Но «ва-банк» Троянской войны даже таким, как Одиссей с его, мягко выражаясь, сомнительной родословной (незаконный сын распутной дочери вора!), давал возможность выдвинуться. Тогда почему мы вообще поминаем имя Терсита, почему он столь неоспоримо принадлежит всё-таки к числу знати? Очевидно, потому, что он состоятельный человек. Но откуда его состояние? Владей он каким-либо мастерством либо искусством, мы об этом знали бы. Однако никаких упоминаний о происхождении его богатства нет. Таким образом, возможны лишь два варианта: оно составлено благодаря торговле либо пиратству. В первом случае ему бы никак не попасть в число знати. Фигура же его и поведение не позволяют допустить, чтобы он занимался пиратством. Следовательно, Терсит принадлежал, скорее всего, к тем — весьма почитаемым в обществе — богачам, чьё состояние добыли морским разбоем ещё отцы и деды.

Итак, вот он сидит среди знати, деньги у него есть, положения нет, и он — калека. Чем обратить на себя внимание? Внимание политических заправил и — что в этом возрасте ему, быть может, ещё важнее — внимание женщин? Причём в том кругу золотой микенской молодёжи, в котором и женщины и мужчины могут выделиться только красотой — мужчины ещё и спортивными успехами. Или властью. Или умом. Что до власти, то ему до неё, мы знаем, не дотянуться. Следовательно — умом.

Умом-то умом, но как именно? А вот так — иронией: поводов предостаточно — сильные мира сего подбрасывают тему за темой, подают прямо на блюдечке. Ох, уж это церемонное, немыслимо серьёзно относящееся к себе микенское общество! Иронии оно не понимает, если же кое-что и улавливает, то объясняет лишь тем, что Терсит наглый, злой и пренеприятный субъект. Впрочем, мы ведь можем увидеть их всех через двадцать с чем-то лет под Троей; можем убедиться сами, с какой убийственной серьёзностью относятся эти захлёбывающиеся от восторга вояки, эти сказочно расфуфыренные, расфранченные, убранные в серебро и золото очаровательные гусаки к собственному умопомрачительному героизму. Можно ли это вынести без лёгкой святотатственной насмешки? Да ещё тому, кто и себя-то не выносит без некоторой толики иронии?! (Да, он дошутился: такую зуботычину получил от Ахилла, что тут же и отдал душу богам. Только верно ли, будто от Ахилла? Просто не верится. Чтобы Ахилл поднял руку на калеку? Хотя… Уж очень в дурную минуту подвернулся Терсит, наговорил пошлостей, когда герой совсем потерял голову от горя, оплакивая смерть страстно любимого человека.)

Однако сейчас нам до Трои ещё далеко. Мы сидим на государственном совете, который на наших глазах превращается в собрание беспомощных тупоголовых болтунов. Все наиважнейшие вопросы забыты, отставлены в сторону; два дня напролёт все заняты дурацкими проблемами этикета. Ибо в Микены прибывает божество! Что ж, в самое время! По крайней мере увидит во всей красе эту компанию, где каждый боится каждого, каждый почитает себя наимогущественным вельможей, а между тем дрожит то перед Олимпом, то перед фанатиками варварами и готов подобострастно «считаться с чувствами» аркадских царей-свинопасов; где все друг другу что-то нашёптывают, никто не смеет громко отстаивать своё мнение, а среди жалких идеек, перепархивающих шепотком от одного к другому, редко-редко мелькнёт хоть одна здравая мысль, да и та принадлежит либо Нестору, который рад-радёхонек, что хоть на этот раз отделается дёшево, а не кораблями, оружием или лошадьми, либо Калханту, человеку, правда, чудовищно ограниченному, но по крайней мере не совсем идиоту. (Впрочем, идиот-то он идиот, но весьма последовательный, что, право, даже похвально.) А как явно тщится Атрей использовать молодого честолюбца жреца в своих интересах, не замечая при этом, что сложившиеся между ними отношения уже оборачиваются ему во вред! И тут же — дамы. Они-то, пожалуй, без труда заткнули бы за пояс своих повелителей-мужчин, да только нет у них возможности по-настоящему проявить себя. Вот и получается, что вся их мудрость — лишь хитрость прислуги, всё честолюбие — в том, чтобы затмить соперниц самым нарядным платьем, самыми необычными заграничными вещицами, самыми оригинальными и изысканными украшениями. А ведь завтра Адмета будет красоваться в золотом поясе амазонской царицы!.. Итак, Терсит по обыкновению наблюдал. Молча слушал затянувшийся спор, когда же приличия позволяли заговорить и ему, младшему по иерархии и возрасту, вносил своё предложение или, что давало лучшие результаты, вполголоса излагал его какой-нибудь высокопоставленной даме. Дамы за такие вещи благодарны, да, собственно говоря, благодарны все за то, что не каждый раз выход из положения находит Терсит. И хотя я не могу не признать мудрость и политическую зрелость решений, относящихся к порядку проведения празднества, у меня всё же возникает подозрение, что рекомендации Терсита даже по таким убийственно серьёзным и необычайно значительным вопросам не могли не заключать в себе хоть самой малой доли иронии.

А в самом деле, поскольку речь зашла о дамах — как обстояли дела у Терсита с женщинами? Что же, коль скоро сам по себе он был им не нужен, Терсит старался хотя бы завести с ними дружбу, тем ограждая себя от пренебрежения с их стороны. Хочу, чтобы меня поняли правильно: я имею в виду не сексуальную обездоленность Терсита; вообще говоря, такое в те времена бывало, и бывало, как можно установить по многочисленным данным, нередко. Бывало среди рабов, среди простых воинов — и, ох, как же мало могла тут помочь ритуальная проституция! (Когда-то, в доисторические времена, может, и помогала. Но в описываемое время уже нет. Самый институт, правда, сохранялся, существовал даже позднее, на протяжении многих столетий, но в обществе точно знали, когда на какую даму падает жребий служить во храме. И дама соответственно приводила с собой поклонников своих, причём каждому было известно, кто именно может принять участие в обряде и даже в какой очерёдности. Были и точно разработанные способы держать непосвящённых в отдалении.) Человеку богатому, вообще каждому, кто мог позволить себе иметь рабыню, сексуальные заботы были неведомы. Широко пользовались таким способом смирения страстей своих и подростки, и взрослые мужи в ту пору. (Что уж скрывать — женщины тоже. Разве что проформу блюли, да и то не слишком.) Однако же ни тогда, ни во времена более поздние не считалось особой доблестью пользоваться лишь проституированной любовью. Тем менее было это почитаемо в Микенах, где женщина, как предмет роскоши, являлась своего рода знаком отличия; где мужчина соблазнял и отбирал принадлежавшую другому женщину с единственной целью — похвастать победой, появившись с нею в храме, на состязаниях, в обществе. Не знаю, имел ли Терсит успех — и какой именно — среди микенских аристократок благодаря уму своему и маленьким услугам чисто духовного свойства. Знаю только, какова была общая позиция его в этом вопросе. Очевидно, он постановил про себя, что микенские женщины, все до одной — глупые гусыни и ему не нужны. Куда больше радости принесёт ему какая-нибудь ладная девчонка-рабыня, с которой хоть разговаривать не обязательно и можно сразу же прогнать на место, к лохмотьям, что служат ей ложем. Если же, паче чаяния, находилась вдруг дама, умевшая оценить его достоинства, решал: вот это — другое дело, эта и умом не обижена, с такой даже ославить себя не грех. А уж если упомянутая дама была к тому же собой хороша, бормотал самодовольно: «Ну, ну, бабёнки-то ко мне так и липнут. Впрочем, мне они всё равно ни к чему!»

Как же попала эта декадентская фигура в героический (да ещё, как уверяют некоторые, «наивный») эпос?! Нет, она не придумана бродячими певцами. Она существовала. И тревожила Гомера; он не мог отвести Терситу никакой серьёзной роли, и всё-таки Терсит был ему нужен. Как нужен — и ещё будет нужен — мне, пока я отыскиваю решение загадки Прометея.

Они вошли в город ещё до полудня. Вернее, по нашим понятиям — утром. Часов в девять-десять. Мы знаем, таков был обычай: после дальнего пути, приблизясь к цели путешествия на расстояние двух-трёхчасового перехода, путники с вечера разбивают лагерь, приводят себя в порядок, хорошенько отдыхают, иной раз даже несколько дней. Этот обычай, как я упоминал, сохранялся очень долго; ещё и сегодня мы находим в двух-трёх часах езды (телегою!) от больших поселений следы древних постоялых дворов или придорожные корчмы, выстроенные позднее на старом пепелище. (В наши дни не полагается сразу же устраивать приём в честь прибывшего издалека гостя — мы сперва отправляем его в гостиницу, даём время привести себя в порядок, перевести дух. Когда-то, однако, и у нас такое отношение к гостю сочли бы чрезвычайно оскорбительным.) Итак, наши герои рано поутру снялись с бивуака и часов в девять утра подошли к Микенам. Конечно, до Львиных ворот было ещё далеко. Пока что они шли через утопавшие в садах пригороды; затем — по густо застроенным домишками земледельцев, торгового и ремесленного люда предместьям, где находилось первое святилище какого-нибудь божества, возле которого путнику полагалось остановиться и после омовения рук принести жертву — немного оливкового масла, муки, — воздать хвалу за благополучное возвращение. Совершал жертвоприношение Геракл, это была его привилегия, однако он и здесь, как не один раз прежде, выразил готовность уступить эту честь своему божественному спутнику. Но Прометей, как и всякий раз прежде, отклонил её. К этому времени наших друзей сопровождала уже, разумеется, огромная толпа, типичная для нижнего города. И множество детишек, не сводящих с героев глаз. Не сразу удалось унять их, водворить тишину, приличествующую жертвоприношению. А что началось, когда победители амазонок стали бросать в толпу лакомые жертвенные кусочки! Мы не знаем, сколько было таких остановок, пока оказались они наконец перед Львиными воротами. Вступление в крепость также сопровождалось особым ритуалом. Сперва полагалось выразить восхищение приветственными транспарантами и благоговейно запечатлеть их в памяти: ведь требовалось время, чтобы блюстители порядка могли оттеснить назад всякую мелкую сошку — обывателей, затесавшихся в колонну; требовалось время, чтобы из самой колонны вывести и оставить в назначенном месте рабов и прислужников, подводы с хозяйственным скарбом, исключая личных слуг героев и тех, кто нёс дары. Далее надлежало выстроить колонну в должном порядке. Затем ворота отворялись и в них показывались не слишком сановитые представители городской власти, — краткие приветственные речи, объятия, обмен подарками. Не знаю, было ли правило, что войти в крепость мог только безоружный, да это и несущественно. Если было, то Иолай, Филоктет и другие штабные военачальники оставили своё личное оружие в специально охраняемом месте у ворот — вот и всё. Возможно, однако, что этот запрет распространялся лишь на дворец.

Микенская крепость напоминает треугольник. Самая длинная, северная, ее стена — четыреста метров. Юго-западная стена по прямой — триста метров, здесь находятся и Львиные ворота. Юго-восточная стена — также триста метров. От стены до стены в самом широком месте — немногим более двухсот метров. Иными словами, она больше, чем Крепостной дворец в нашей Буде, но меньше всего района будайской крепости. Однако застроена гораздо гуще. Вы вступали в крепость через Львиные ворота и, пройдя коротким подземным ходом, справа видели продовольственные склады, затем — обнесённое стеной необычное строение круглой формы — место захоронения знати, далее шли частные дома. Приблизительно в полутораста метрах от ворот открывалась небольшая, хотя здесь, в тесноте крепости, казавшаяся просторной, площадь; на северной её стороне высился дворец. Он представлял собою грандиозный комплекс сооружений, расположенный на самой вершине холма. Примыкавшие к нему дворы, внутренние сады, храмы занимали приблизительно гектар, то есть едва уступали кносскому дворцу. Это было трёхэтажное здание с обширными подвальными помещениями, с центральным отоплением, водопроводом, ватерклозетами; в центре его располагался парадный мегарон с колоннами, огромный тронный зал, в подвалах же находились самые различные службы: устройство, приводившее в действие отопительную систему, продовольственный склад, сокровищница, арсенал, — словом, всё необходимое, вплоть до казематов. В общем, дворец был вполне пригоден для размещения многочисленного царского семейства, придворных служб, высших сановников и соответственно несметного числа слуг. В подвале находилась также усыпальница царствующего семейства. Сооружение дворца началось в предыдущем столетии; в старой его части сохранилось довольно много мраморных, сужавшихся книзу колонн в критском стиле, стены же были украшены вышедшими с тех пор из моды изображениями растений и животных, причём преобладали фантастические змеевидные полипы. Но центральная часть дворца и более новые храмы, среди них и главное святилище крепости, были выстроены уже в современном стиле: цилиндрические колонны, геометрические орнаменты на стенах, в основном извивающиеся во всех направлениях ленты и спирали, создающие впечатление глубины.

Не стану ни Читателя, ни себя утомлять детальными описаниями, да каждый и сам может представить себе разделяющие апартаменты пурпурные занавеси, яркие ковры на полу, бесчисленные нарядные колодцы, изображения богов, изделия из керамики, бронзы, серебра, золота и даже (открою уж эту тайну!) — здесь, в царском дворце, даже из железа.

Позади дворца, вдоль северной стены, располагались помещения для гарнизона, оружейные палаты, конюшни; именно здесь находились ещё одни крепостные ворота, для гужевого, так сказать, транспорта, а на восток от них, в северо-восточном углу крепости, — огромные водохранилища. (Сюда провели по подземным каналам воды Персейских источников.) Так называемые «обывательские» дома внутри крепости тоже выглядели весьма прилично — в конце концов, поселиться вблизи дворца удавалось не каждому. Почти все они были двухэтажные, стены красиво отшлифованы и даже украшены росписью, парадные двери — бронзового литья.

В общем, Микены внутри крепостных стен были благоустроенным, чистым и современным городом, в котором удобно размещались, особенно в мирное время, три-четыре тысячи жителей. Микены не знали пышности азиатских столиц, но в Европе того времени не было городов, им равных. По величине и красоте Микены превосходили Фивы, Тиринф, Пилос, Аргос — все они, не говоря уж о Спарте, выглядели деревеньками, в лучшем случае городишками сельского типа в сравнении с Микенами.

Около полудня наши герои вступили на главную площадь; в воротах дворца уже появилась вся городская знать с Эврисфеем во главе. На этот раз не могло быть и речи о том, чтобы не допустить к царю Геракла: ведь герой явился в сопровождении не диких зверей, а бога! Отгремела музыка, побрызгали святой водой, может, сделали что-то ещё в том же роде, затем с обеих сторон прозвучали приветствия, и Геракл, доложив, что задание выполнено, передал Эврисфею пояс и лучшие драгоценности амазонской царицы. После этого он представил знатным микенцам Прометея. И тут-то все заволновались, зашептались: Прометей, впервые наблюдавший сейчас правила поведения в обществе, формы приветствий, предписанные для различных сословий — кивок головой, глубокий поклон, коленопреклонение, поклон в пояс, земной поклон, припадание к стопам, — в ответ каждый раз повторял всё это с точностью зеркала. А ведь кто не знает, даже в наше время, что взаимным приветствиям полагается быть асимметричными! Глубокий поклон мы встречаем наклонением головы, и чем глубже поклон, тем наклон головы меньше, только на приветствие средней степени можно отвечать тоже приветствием средней степени — между равными! К счастью, досадный инцидент вскоре был забыт, так как Геракл сделал знак слугам и началось вручение даров. Проходило оно в строгом соответствии с предписанным ритуалом и табелью о рангах. Одаренные Гераклом придворные и гости выражали приличную случаю благодарность, на подарки же не таращились, хотя тут же расхваливали до небес; между тем слуги, повинуясь хозяйскому знаку, проворно уносили богатые дары.

На установленном посреди площади жертвеннике было совершено краткое жертвоприношение, и продолжение праздника препоручили присмотру чинов районного масштаба — жертвенное пиршество на площади устраивалось для жителей крепости. Тем временем узкий круг приглашённых вступил в тронный зал, опять последовало оказание взаимных почестей, опять зазвучали приветственные речи. Затем перешли в главный храм, где Эврисфей и Геракл пожертвовали большое число самых отборных бычков и баранов, а также других животных, разнообразие которых давало возможность ублажить, с одной стороны, самых разных богов, охраняющих сухопутные и морские пути, а также военные предприятия, чтобы каждому божеству достался лакомый кусочек от ему посвящённых птиц или четвероногих, с другой же стороны, обеспечивало жертвенное застолье знати, растягивавшееся обыкновенно до позднего вечера, разнообразными изысканными яствами.

В тот день, помимо обильной трапезы и возлияний, сопровождаемых здравицами, ничего особо примечательного не произошло. Никто не хотел пока затрагивать щекотливые вопросы. Те господа, которые на подобных застольях регулярно портили себе желудок, естественно, рыгали тут же. Геракл, как родич царского дома, получил гостевую комнату прямо во дворце; временно предоставили запертые обычно апартаменты и Прометею. Во время пиршества Прометей сидел на месте, предназначенном для самых почётных гостей, по правую руку Эврисфея, и дворцовые дамы весь день и весь вечер откровенно его разглядывали. Почему? Быть может, просто надеялись разглядеть хоть что-нибудь, что действительно стоило разглядывать. Но безуспешно.

И тут мы, кажется, начинаем ломать вторую печать, за которой скрывается наша загадка. В Прометее не было решительно ничего, обращающего на себя внимание. Это совершенно очевидно, в противном случае мы о том знали бы, это было бы замечено и отмечено! Следовательно — ничего. Микенцы увидели высокого, сухощаво-мускулистого стареющего мужчину. (Миллион с чем-то лет даже для бога — возраст солидный. Аполлон, например, прожил всего-навсего две тысячи лет. Правда, когда его последний раз видели в Альпах, это был всё ещё юный пастушок лет восемнадцати, не больше.) Иными словами, Прометей имел внешность самого обыкновенного смертного. Крепкий, с приятным лицом и хорошей осанкой пожилой человек, каких на десяток дюжина. Ничего сенсационного. По-настоящему вызывала сенсацию его цепь, которую везли за ним следом на телеге. Уже и по дороге народ дивился ей больше всего. Это ж надо, какая махина, и вся из железа! Во дворце тоже все заворожены были железным чудом — да только разве пристало им, аристократам и сановникам, выражать свои чувства открыто!

Что же до почётного места, предоставленного Прометею за столом, то вышло маленькое неудобство: для Прометея несколько часов, проведённых за трапезой, оказались не слишком интересны, Эврисфей же то и дело попадал в неловкое положение. Мы уже отмечали, не правда ли, что Эврисфей был порядочно простоват. Всякий раз, как он взглядывал на Прометея, ему хотелось начать разговор с вопроса: «Как же оно там было?» — то есть каково приходилось Прометею в течение миллиона лет, прикованному, терзаемому орлом. Разумеется, Эврисфей тут же соображал (вероятно, кто-нибудь успевал толкнуть его под столом ногой), что не пристало всё-таки ему, человеку, задавать подобные вопросы богу. О таком вообще спрашивать не принято. Словом, он уже сорок раз открывал рот, уже в тридцатый раз выдавил, томясь: «Так как же оно было… это… как дорога?» И от смущения начинал торопливо есть и пить, а потом громко рыгать (в специальную золотую чашу с железным ободком). Наконец Прометей любезно его выручил. Он стал расспрашивать царя про сидевших за длинным столом, интересуясь, кто они, ближние и дальние их сотрапезники, дамы и господа. Тут уж и Эврисфей разговорился. Когда с жертвоприношением было покончено, знатные микенцы, переговариваясь: «А нынче было интересно!», «Весьма, весьма любопытно!» — отправились на покой. Слова их были как будто искренни, однако в голосах сквозило некоторое разочарование. Одному небу известно, чего они ждали. Впрочем, понять их можно: ведь человек вправе ждать от бога чего угодно. Ну что стоит богу глотать огонь, плыть по воздуху, вообще делать такое, что человеку и придумать не под силу! Словом, никому из них не пришла в голову простая мысль: а ведь, собственно говоря, чрезвычайно любопытно уже и то, что бог ничего особенного не делает. Я же, с вашего дозволения, решусь утверждать, что это-то и есть самое любопытное.

1) В здании городского совета Секешфехервара имеется фреска художника-монументалиста Вилмоша Аба Новака (1894—1941), написанная на исторический сюжет; одно время она была задрапирована — кто-то от излишнего усердия счёл, что на ней изображено слишком много особ духовного звания. — Прим. автора

2) Ломброзо, Чезаре (1839—1909) — итальянский психиатр-криминалист и антрополог, родоначальник антропологического направления в буржуазной криминологии и уголовном праве

600,#links,#footer,#content,#header,400