Конъюнктура

Два последних предприятия, по моим расчётам, задали Гераклу работы на шесть лет. Оба путешествия — на север и на юг — заняли примерно равное время. Конечно, с точки зрения дипломатической, а может быть, и с военной, северный путь был легче (во всяком случае, здесь меньше встречалось пиратов), но, во-первых, из-за обычных океанских бурь им дважды приходилось становиться на долгую зимовку, а, во-вторых, поскольку речь шла о пути ещё не изведанном, много времени уходило на составление карт и установку береговых опознавательных столбов. Древние карты хранили столь устарелые сведения, рассказы некогда добиравшихся сюда моряков так давно превратились в туманные легенды, что экспедиции Геракла нужно было заново, буквально на пустом месте изыскивать возможности пополнения своих запасов вдоль берегов Италии и Испании, не говоря уже о Ла-Манше и Северном море, одновременно определяя возможности торговых связей на будущее.

Южный путь представлял иные трудности, в чём-то, может быть, ещё большие. И вовсе не в первую очередь из-за пиратов — к подобным нападениям, надо полагать, Геракл и его спутники основательно подготовились. Их путь пролегал вдоль оживленных берегов тех цивилизованных стран, где слово «грек» — за исключением, пожалуй, одной только Ливии — звучало весьма скверно. А это значило: прежде чем получить разрешение пришвартоваться, нужно было вести длительные переговоры, затем подтверждать добрые намерения клятвенным словом. А также и делом — щедрыми дарами. Немало времени уходило и на заключение соглашений, детальную их разработку. Очевидно, например, что в Египте — это подтверждается и существовавшим там культом Геракла — наш герой задержался на много дней, а может быть, даже недель. (И прибыл туда не с пустыми руками. Помимо прочих подношений, он выстроил в Египте храм.)

Зиму 1218/17 года Геракл провёл ещё в Аргосе, оснащая корабли, выбирая наиболее подходящих кормчих, муштруя команду. За это время он, конечно, виделся с Прометеем, хотя — занятый спешными приготовлениями — и не так уж часто. Затем они увиделись только зимой 1215/14 года. На этот раз Геракл мог успокоиться относительно судьбы как Эллады, так и божественного своего друга. Прометей жил во дворце, принимал участие в занятиях микенского общества и стал завсегдатаем кузни, где с истинным удовольствием брался за инструменты. Вокруг Арголидского залива работа кипела: на стапелях одновременно находилось несколько дюжин галер; в раскинувшихся вдоль всего берега, по населённости не уступавших городу рабочих посёлках сновали десятки и десятки тысяч рабов, подгоняемых окриками мастеров; на учебных галерах проходили выучку будущие матросы. Сложилась благоприятнейшая конъюнктура, уже столетие не виданная на Пелопоннесе, её влияние чувствовалось во всей Элладе. Ведь нужно было кормить всю эту рать, да ещё тех, кто валил лес по взгорьям, сплавлял его, распиливал бревна, обрабатывал в самых различных мастерских. Конечно, взвились при этом и цены; те, кому нужно было платить, вздыхали и жаловались, но, выставив на продажу собственный товар, они же и радовались. Креонт, с его продовольственным рынком в Фивах, сумел осуществить одну за другой все зевсистские реформы не в последнюю очередь благодаря этой конъюнктуре. И напрасно твердил Тесей о независимости своей от Микен: благоприятная конъюнктура помогла и ему быстро, буквально за шесть лет, сделать Афины городом.

Но больше всего в этом кипении жизни Геракл радовался тому, что повсюду — на галерах, в рабочих лагерях, на учебных плацах — видел множество рабов и матросов из аркадцев и иных коренных жителей Пелопоннеса.

Итак, свершилось: свободный охотник прекрасной Аркадии стал рабом! И Геракл радуется. Как странно это звучит! Уже самое слово «раб» — ведь наше ухо воспринимает его лишь однозначно. Мы упускаем из виду, что в освобождении человека рабство было очередной ступенькой. Не только для свободных. Для человечества.

Попавший в плен воин умолял, просил, как о милости, — хотел стать рабом. Лишь бы не убили. Ни в виде жертвоприношения, ни так просто. Бродяга, что приплёлся, умирая от холода и голода, к чьему-то очагу, умолял принять его в дом рабом, из последних сил доказывал свою ловкость и силу.

Но речь идёт о гораздо большем, всеобщем. Человек, самый беспомощный и беззащитный среди всех населявших Землю существ, с его особенно длинным периодом развития, специфически высокой потребностью в калориях, вымер бы уже давно, — и не только в том случае, если бы не владел огнём и ремёслами. Он вымер бы без организованного общества, без разделения труда, без постоянного роста производительности.

Мы уже не раз говорили здесь о нехватке рабочей силы как об одном из самых тяжёлых конфликтов эпохи Великого перемирия: войны нет, нет и рабов, а их нужно много, очень много, чтобы включить в производственный процесс, — и нужда в этом самая острая.

Да, так было. И не только в развитых рабовладельческих государствах, о чём мы говорили раньше, но и в тоже по-своему развитых эллинских городах-государствах. Это — одна сторона медали.

Однако те же неполные двадцать миллионов тогдашнего человечества страдали и от перенаселения, от избытка людей. Причём именно там, где они ещё только-только пытались существовать совместно, жили охотой и рыбной ловлей, почти не знали земледелия. И ещё там, где единственным источником существования было кочевое скотоводство. Наступал засушливый год, скот слабел, чах, на следующий год — опять засуха, начинался падёж скота, эпидемия, и целый народ вымирал голодной смертью. Древняя биологическая цепь на Пелопоннесе уже очень изменилась: охота давала возможность существовать, если была удачна; свободный охотник, живший только охотой, не жил — прозябал. Изменились и отношения собственности: свободному пастырю, бездомному обитателю лесов, питающемуся маком, становилось всё труднее: на тучных пастбищах паслись господские стада, их старательно охраняли рабы, слуги, работники, содержа в соответствии с принципами научного по тем временам животноводства. Погибали от перенаселенности и племена, издревле обосновавшиеся на Пелопоннесе и по всей Элладе. Из зимы в зиму каждый рот, что просил есть, был проклятьем и, наоборот, благодатью — каждый, что умолкал навеки. (Не случайно в Аркадии ещё сохранилась мода на ритуальное людоедство. И не только в исследуемую нами эпоху — даже полторы тысячи лет спустя! Религия стала как бы памятником на тысячелетия пережившему себя древнему обществу каменного века, бездонной его нищете.)

Если же кому-то непонятно это противоречие, пусть представит себе нынешний мир, с его хроническим избытком населения и хронической нехваткой рабочей силы одновременно; причём справиться с одним при помощи другого как будто и невозможно.

У Геракла была концепция, как разрешить это противоречие, то есть свести вместе, столкнуть друг с другом перенаселённость и нехватку рабочей силы. А именно, как ни странно звучит это для нашего уха сегодня: освободить порабощённых голодом, обречённых на вымирание свободных аборигенов, сделав их рабами. (Mutatis mutandis1) — это столь же революционная программа, как если бы мы поставили целью превратить все штатные единицы предприятия в его реальную рабочую силу.)

Да только не находилось на это желающих. Господам были ни к чему по-животному примитивные, ленивые, дикие, ненадёжные, ни к чему не приспособленные рабы. В самом деле, только кормить их? Не слишком набивались и аборигены. Прозябали, скованные привычкой, верили в слепое везение. Они и объясняться-то не могли толком даже с им подобными, с рабами. И не потому, что не умели будто бы говорить по-гречески, — разумеется, умели. Но потому, что весь круг их понятий был до смешного мал по сравнению с городскими нуждами. И лишь тогда подкрадывались они поближе к городскому очагу — иссохшие до костей или опухшие от голода, вонючие от язв, нищие, — когда жизнь в них уже едва теплилась.

А теперь сопоставим: каких откормленных, сильных и смекалистых молодых рабов можно раздобыть на войне! Вот только нет войны… Да и тот, кто попал в рабство за долги, тоже раб хоть куда: толковый, умелый землероб, скотовод, ремесленник, — иначе кто дал бы ему кредит! — но, видно, в чём-то просчитался, зарвался слишком или просто не повезло, вообще же настоящий умелец. Но много ли рабов наберёшь из должников — это всё капли в море.

Словом, картина была примерно такой. Но легко нам сегодня заявлять, что Геракл был прав, что он нашёл простое, на поверхности лежащее решение. Геракл знал, что он прав, но и он не говорил, будто это простое, лежащее на поверхности решение.

Замечу ещё: в своё время и капиталист освободил нищего батрака, когда посвятил его в пролетарии. Сегодня, оглядываясь назад, мы видим, что судьба рабочего была кошмарной на протяжении двух минувших с тех пор столетий, да и предшествовавшего им тоже, однако она не была для рабочего невыносима, поскольку безземельный крестьянин не имел даже этого. Так же и судьба раба: оглядываясь назад из нашего сегодня, мы видим, что она была нечеловеческой, адской пыткой и всё-таки оказывалась предпочтительней судьбы свободного нищего: раб хотя бы получал пищу. Ему даже не приходилось о ней заботиться. Только знай выполняй то, что прикажут. Изнурительный труд, плётка — всё это было, но был и ужин.

Впрочем, и капиталист не всякого бездомного, не всякого нищего брал к себе рабочим. И крестьянин-бедняк тоже не спешил стать пролетарием, он мечтал хоть о нескольких пядях земли и, покуда надеялся, покуда было можно, оставался на месте. Пойду и дальше: крестьянин, имевший надел, тоже не спешил к нашему порогу, когда мы с помощью социалистической кооперации хотели освободить его от извечного крестьянского «от зари до зари».

И наконец: маниакальное упоение властью и садизм отдельного человека невыносимы всегда, при любой общественной формации. Из-за подлости или тупости властей определённое обстоятельство может стать в какой-то момент невыносимым. Отсюда бунты. Но рабская доля сама по себе становится невыносимой лишь тогда, когда изжил себя и стал невыносимым для всех рабовладельческий уклад в целом. Так и судьба пролетария в капиталистическом мире — вот эта нынешняя, неизмеримо улучшившаяся по сравнению с его же судьбой в прошлом веке! — станет выносимой тогда, когда человечество не сможет более переносить капиталистический порядок вообще, самую его сущность.

Короче говоря: Геракл с радостью увидел перемены, с радостью решил, что благодаря сложившейся конъюнктуре «лёд тронулся». И, успокоенный, отправился в свой последний поход.

Заметим здесь, кстати: Прометей, который, можно сказать, с первого слова понял и оценил дипломатическую борьбу Геракла за мир, никак не мог уяснить себе его социальной программы.

Да и вообще он уже чувствовал, что пора обдумать всё заново и основательно проверить составившиеся у него суждения. Благодарность и любовь Прометея к герою не уменьшились нимало, однако у него возникло подозрение, что Геракл, хотя из самых лучших побуждений, иной раз бывает пристрастен и неточно его информирует.

Человеку, который провёл в заключении такой долгий срок, будь он хоть богом, сориентироваться нелегко, но и сориентировавшись, нелегко найти своё место среди свободных людей.

Поначалу казалось, что всё пройдёт гладко. Прометей смотрел глазами Геракла, судил суждениями Геракла. В доверчивости своей считал неограниченным источником познания то, что позднее заподозрил в ограниченности. Его же роль была лишь в том, что он освободился. Роль немалая: освободиться из плена через миллион лет! (Не случайно память наша и сохранила его в этой роли.)

И вот теперь, при микенском дворе, он начал чувствовать себя так, как тот человек в наши дни, которого решительно все и со всех сторон усердно стараются «сориентировать», пока он окончательно не потеряет всякую ориентировку. А между тем его доброхотные информаторы с превеликим волнением ждут, чтобы он занял позицию, нашёл своё место, хотят знать, какую роль он для себя изберёт, присматриваются, улавливают намёки, даже если он намёков не делает, нетерпеливо ожидают высказываний, в то время как он действительно и вполне искренне растерян. С другой стороны, нет такого смертного, включая и Атрея, который решился бы определить богу место в обществе. Да, сказать по правде, микенцы не очень-то и представляли себе, как бы это могло быть. В самом деле, ну зачем богу Микены!

Зато чем бог мог бы пригодиться Микенам, суждения были, причём у каждой из дворцовых партий свои.

Соответственно этому и вели себя собеседники Прометея.

Прометей с удивлением обнаружил, что все они — весьма любезные, умные и доброжелательные люди. И каждый по-своему прав.

Но больше всего удивил его Атрей. Тот Атрей, о котором он до сих пор слышал только дурное.

Один из первых же разговоров с глазу на глаз Атрей начал словами о том, как он любит и уважает Геракла. Не угодно ли! Геракл считает Атрея своим врагом, Атрей же его любит и уважает!

Затем Атрей подробно развил мысль о том, что никто не желает мира так, как он. Мира, процветания Эллады, улучшения условий жизни бедноты, общего благосостояния. Разделённая на города-государства Эллада слаба. Вокруг неё — враждебное кольцо: дорийцы всё надвигаются, Троя готовится к нападению, «вонючие сидонцы» не впускают в порты греческие суда. Нужно объединиться, мир и расцвет достижимы только с позиций силы.

Не правда ли, как ясно?

Что же получается? Узколобые себялюбцы — эллинские царьки — словно горсть блох; Теламон мерзавец, тут Геракл совершенно прав. Но ведь вот, нет худа без добра: троянская угроза, общая опасность всех свела в единый лагерь, только что фыркали друг на друга, а теперь, мало что слово дали, — главное, вклад внесли реальный: вино, пшеницу, оливковое масло, лес, металлы, животных. Мало, конечно, очень мало, разве лишь для начала достаточно. Но надо знать их: ставка-то уже в игре!

Как же умён этот Атрей! Какие добрые у него намерения!

И в этом действительно все согласны. Обе партии двора.

Когда я без всяких околичностей говорю о двух партиях двора, то, полагаю, любезный Читатель на основании совместно проделанного пути поверит мне, что и это не плод моей фантазии. Я имею в виду даже не пресловутую междоусобицу Атрея и Фиеста. Ибо где сейчас Фиест, кто нынче помнит о Фиесте! Атрей — безусловный и единственный хозяин положения, который и распоряжается в Микенах именем Эврисфея. Однако же тот, кто хоть сколько-нибудь сведущ в политике, хорошо знает: по крайней мере два мнения существуют даже там, где имеется лишь одна партия. И даже там, где зарегистрированы восемь или десять партий, в сущности, тоже не более двух партий. Не следует думать, будто бы одна из микенских дворцовых партий представляет интересы правящего сословия и ратует за сохранение существующего положения, в то время как другая стоит за угнетённых и прогресс. Нет, нет, мы же находимся в глубинах глубин истории, а для Европы, по сути дела, это ещё доисторические времена. Прогресс — как уже было показано — пока что состоит в создании системы угнетения, то есть государства. Геракл тоже представляет не угнетённых; а если и угнетённых, то только потому, что видит в том лишь общечеловеческий интерес. Как, например, король Матяш2) представляет интересы землероба. (Землероба, который сохранит память и о Геракле, и о Матяше и сотворит потом из неё легенду!) Однако две придворные микенские партии были иными, обе они представляли пресловутое «общество праздных». В их грызне интересам угнетённых вообще не было места, не было даже такой щёлочки, какая приоткрывается, скажем, в ходе наиболее ожесточённых предвыборных схваток двух американских партий или двух английских партий. Я же говорю: это ещё доисторические времена. Однако содержание их споров мы можем восстановить на основании письменных документов и находок. Перед нами — истмийская «линия Мажино» и немногим позже — Троянская война, о которой свидетельствует Гомер, а также «война народов моря», о которой рассказывает египетский государственный архив. Две политические концепции. Обе появились как следствие упоминавшегося уже «пата». И на обеих сказалась своеобразная европейская ситуация. Европа, то есть тогда известная Европа, была плачевно бедна сырьевыми ресурсами по сравнению с Азией. И испытывала весьма сильный нажим кочевых варварских народов, подталкиваемых издалека не совсем ещё понятным узлом противоречий. Для крохотной пелопоннесской культуры и цивилизации непосредственную опасность представляли собою в те времена дорийцы.

Особенно, если мы примем во внимание, сколь неустойчива, сколь неровна была эта культура и цивилизация. В сущности, имеются в виду лишь несколько обнесённых стенами городов, непосредственные их окрестности и до какой-то степени главные дороги страны.

Понятно, что, учитывая это, часть правящих микенских кругов заняла оборонительную позицию: «Прежде всего обеспечим безопасность того, что имеем, той земли, что у нас под ногами. Отгородимся от дорийцев надёжной системой укреплений. Не на Истме, а гораздо севернее. Добрым словом и силою окончательно обратим в нашу веру, обучим нашему языку и образу мыслей всех, кто населяет полуостров и острова». Эта политика была в интересах владельцев каменоломен, имевших возможность перебрасывать грузы посуху.

Другая позиция была такова: «Мы тоже, безусловно, хотим мира. Однако удержать Пелопоннес невозможно, если он не станет составной частью большой империи. Мы должны укрепиться и на том берегу. Положение «пата», длящееся уже сто лет, привело великие державы к тяжёлому кризису. Их экономика не развивается, их армия, за исключением одной лишь Ассирии, состоит из чужеземных наёмников, значит, ненадёжна. Вонючие сидонцы не пойдут на мировую, пока мы не станем господствовать в море, пока побережье не станет нашим. И именно на этом можно выковать единство Пелопоннеса и всей Эллады. В Азии у нас будет возможность вознаградить недовольных землёй, имуществом — пусть только станут воинами. Нет, нет, кто говорит о войне, ведь стоит нам показать свою силу, и насквозь прогнившие, изъеденные коррупцией колоссы рассыплются в прах. На концах наших копий, на остриях наших мечей мы принесём в Азию прочный справедливый мир и процветание». Сторонники этой политики не считали излишним поддержание уже выстроенных укреплений, но вместо возведения новых бастионов торопили строительство судов. Что было весьма на руку лесовладельцам. Чтобы приступить к осуществлению этой идеи, ахейцам требовалась по крайней мере тысяча кораблей, приспособленных для перевозки воинов и груза, — вместительных, ходких парусников. Гомер склонен к преувеличениям, но что касается оснащения тыла Троянской войны, то здесь его данные выглядят достаточно точными. Совершенно очевидно, что египетские документы не называли бы известную войну «войною народов моря», если бы их противники не располагали большим числом кораблей.

Всё это — только гораздо пространнее, гораздо всестороннее освещая — развивали перед Прометеем представители обеих партий. С одной стороны, например, в ярких красках рисовали ему исполненную постоянной тревоги и неуверенности жизнь минийских, эолийских и ионийских братьев, ужасные страдания, какие претерпевают они от дорийцев. С другой стороны, припоминали возмутительные поступки «вонючих сидонцев» и подлой изменницы Трои. Атрея, конечно же, восхваляли обе партии, с его действиями «в общих чертах» были согласны все. И — повторяю — все, с кем Прометей ни встречался, абсолютно все держались любезно и дружелюбно, беседовали рассудительно. Словом, всячески обхаживали Прометея, чтобы заручиться его божественной поддержкой.

Разумеется, Прометей с искренней готовностью всех их выслушивал, однако своего мнения не высказывал. Он был бог, к тому же мудрый, ясно мыслящий бог. Даже среди богов он выделялся прозорливостью в вопросах политики: вспомним, как он вёл себя во время знаменитого бунта гигантов. Можно не сомневаться, зная его неслыханную порядочность, что неволя лишь прибавила ему рассудительности, осторожности, придала особую глубину его мысли. Известно, что длительное пребывание в неволе иной раз губительно, что оно способно разложить не слишком стойкую материю. Однако разрешите мне вновь прибегнуть к филологическому анализу фактов! Если бы ужасающая кара превратила Прометея в некое пресмыкающееся, уповающее только прощения и на всё согласное, мы непременно об этом знали бы. Ибо тогда-то олимпийцы приняли бы его в сонм свой, как-то использовали в своих интересах, тогда и сам Зевс не преминул бы очень крепко его «компрометировать» в глазах человеческих — к собственной выгоде! Скажем, на Олимпе и в его окрестностях немало богов почиталось покровителями огня, их было, пожалуй, даже много, но, как ни странно, всё-таки недостаточно. Была Гестия, покровительница огня домашнего очага, были Киклопы, боги праогня, вулканического огня, был Гефест, бог кузнечного огня. Но опустошительный огонь пожаров не имел своего бога. По логике Зевса, Прометей отлично подошёл бы для этой роли. Сломленный, запуганный, униженный Прометей. Больше не на кого было бы возложить эту роль, да никто и не согласился бы. Так что, смирись Прометей, Зевсу это оказалось бы на руку. Одним словом, уже тот факт, что Прометей после освобождения никакой роли не получил (а мы это знали бы!), вернее всего доказывает его высокую честь, мудрость и то, что неволя лишь укрепила и закалила его.

А если так, то в спорах двух микенских партий Прометей навряд ли принял чью-либо сторону. Он только спрашивал. У него возникали всё новые и новые вопросы, вопросы, вовсе не относящиеся к делу, вопросы, повергающие в смущение — чтобы не сказать: иной раз вовсе глупые. Дело в том, что теперь он всё больше полагался на свои собственные глаза, поэтому заботы двух придворных партий никак не мог принять за главный вопрос микенской политики; чем больше всматривался, тем менее.

Ибо что он видел собственными глазами?

Что он видел, когда, под первым попавшимся предлогом — и всё чаще, — спешил к кузнецу, чтобы поразмяться у горна над какой-нибудь поделкой? Что он видел, когда выходил прогуляться за стены крепости, когда покидал аристократический её мир и, минуя узкие, шумные, но всё же ещё вполне благополучные улицы ремесленников, торговцев, спускался по склону в другие — шести-, десятикратно превосходящие крепость размером, — Микены, в Микены хибар и лачуг, нет, даже не лачуг, а просто нор?! А что он видел ещё, когда принимал приглашение соседнего царя и отправлялся в края более отдалённые или когда охотился с Гераклом в лесах и полях ветреной, холодной и дождливой пелопоннесской зимой?!

Нищета? Мы едва в состоянии представить себе нищету той эпохи. Быть может, северная и западная Бразилия да ещё отдельные провинции Африки и Индии могли бы дать о ней некоторое представление. Однако в этих краях хотя бы климат — не злая мачеха. И земля, если есть посевной материал и орудия производства, родит недурно. На Пелопоннесе сгустилась вся нищета нынешнего мира, но природа была куда суровей, земля же совсем скудная, и притом её было мало. (Хорошая земля попадалась в долинах рек, но принадлежала она уже — дело известное — царям, храмам да кучке владетельной знати.) Детей в каждой лачуге было что мух, но и гибли они, несчастные, словно мухи. Тяжко было смотреть на их синие от холода голые тельца, вспученные от голодания животы, искусанные паразитами шеи, головы. Они копались в мусоре, в грязи и всё на вид съедобное немедленно пожирали. Удивительно ли, что тела их были в язвах и струпьях? Удивительно ли, что по крайней мере каждый десятый из них — слепой? Больным падучей или слабоумным ещё повезло: этих почитали, искали пророчеств в бессмысленных их речах, считали их бренные тела прибежищем добрых или злых духов, полагали, что вообще они приносят счастье, так что обижать их нельзя.

Горожане могли надеяться хотя бы на лохмотья, выброшенные богатыми за ненадобностью. От холода они, конечно, не спасут, только стыд прикроют… Но для сельских жителей даже самый малый клочок ткани был недостижимой роскошью. Одевались они в шкуры животных. Баранья шкура попадалась редко, больно она дорога. Иное дело — свиная: тепла она не держит (шерсти-то почти нет), на рынке цены не имеет, покупатели на неё и не смотрят. Высушенная на солнце, домашним способом выделанная свиная кожа, вонючая, жёсткая и ломкая, была единственной одеждою масс там, где знатные дамы щеголяли в дорогих заморских нарядах изысканного покроя и знатные господа затмевали друг друга элегантностью одеяний. В сущности, одежда простолюдинов не отличалась от одежды первобытного человека, питались же они, как в легендарном Золотом веке, лесным маком.

История называет это бронзовым веком, однако ошибётся тот, кто понадеется обнаружить хотя бы в жилище свободного земледельца изделие из металла! Ещё тоненькое медное колечко, подарок какого-нибудь более богатого родственника — куда ни шло. Но во время жатвы, можно не сомневаться, ахейцы пользовались всё тем же неизвестно с коих пор, от какого предка доставшимся кремневым серпом в костяной оправе. Пахали деревянной сохой, посадки делали с помощью камнем обструганной палки. Да, пелопоннесские бедняки жили всё ещё в каменном веке, и, когда приходила беда, когда всех молодых мужчин угоняли на войну, собирали во вспомогательные отряды, они имели при себе только стрелы да копья с каменными наконечниками, а кто и просто закалённые на огне древки. Мог ли этот воин рассчитывать на добычу, сходясь лицом к лицу с хорошо вооружённым противником? А ранение, плен и вовсе грозили ему неминуемой смертью: кто же понадеется на выкуп за такого-то нищего? Да и в качестве раба — мы уже о том говорили — кто впустит его в дом, вшивого, вонючего, невежественного? Он едва держится на ногах, тупой от постоянного голода, а как поел, одолевает его лень; к тому же он дик, ненадёжен, вороват, того и гляди, сбежит — кто же отправит такого в поле, кто позволит ему приблизиться к скоту своему? Так что не будем осуждать микенских господ за то, что они предпочитали раздобывать себе рабов на войне. Во всяком случае, не будем осуждать их так же строго, как, например, того венгра, который — бывает ещё такое — не желает работать и жить рядом с цыганом…

Таково было положение, когда Прометей прибыл в Микены. Да, но ведь речь идёт о предвоенной конъюнктуре, могли бы мы возразить. Запахнутые в свиные шкуры кочевники вышли из лесов зимой 1215/14 года. Геракл сам видит их в рабочих лагерях и на учебном плацу!

Что ж, это верно, полудикие жители лесов были нужны — работа кипела, войско быстро увеличивалось. Но собралось их гораздо больше, чем было нужно. Те, кому работы уже не досталось. Кого вербовщики с первого взгляда сочли непригодными. И с кем явились отец и мать, все родичи, все чада и домочадцы. Таков обычай. Не то ли видим мы и сейчас, когда кто-либо получает квартиру в Будапеште или из дальних провинций переселяется в окрестности столицы? Словом, вид микенских предместий не много изменился к лучшему, несмотря на благоприятную конъюнктуру.

Поскольку я всячески избегаю фальшивого и антихудожественного осовременивания, то любезному Читателю нет нужды бояться, что мой Прометей вдруг окажется этаким завзятым революционером. Прометей был бог, следовательно — иная порода! Вопросы исторические и социальные он воспринимал иначе, чем мы. Цари, землевладельцы, ремесленники, землеробы, свободные и рабы — для него все они были просто людьми.

К слову: когда он заговаривал с почти голым или едва прикрытым свиной шкурой выходцем из лесов, последний в большинстве случаев молча пускался наутёк. Если же и не убегал, то немедля протягивал ладонь и молча просил подаяния. Совсем уж редко самый отчаянный шёл на прямое вымогательство, суясь прямо под нос с отвратительной своей вонью, вшами, гноем. И если всё-таки отвечал на вопросы Прометея — бывало и такое, ведь кое-кто из аркадцев и прежде живал в городе, иной раз по нескольку лет оставался где-нибудь в услужении, — то уж непременно оплакивал времена бога Крона, вздыхал по древнему Золотому веку, тому Золотому веку, который — мы прекрасно это знаем — был не только не богаче Золотого века Микен, но, напротив, гораздо, гораздо его беднее. И всё-таки многие тот век «вспоминали», мечтали, чтобы он вернулся, ибо тогда по крайней мере все жили на маковых зернышках. Вот как эти несчастные информировали Прометея о своих «социально-исторических устремлениях»! Прометей знал, что Золотой век вернуться не может, отчётливо помнил — он-то и в самом деле помнил! — каким этот век был, так что вовсе не желал бы его возвращения. Знал он также, кому даровал огонь. Тот человек не умел ещё изготовить для себя даже такую вот свиную шкуру. Тот человек был гол и беззащитен перед жестоким миром, ранящим тело его и пугающим душу. Он дал огонь этому человеку. Не делая никаких различий. Отличив его тем только от животных. Он дал огонь Человеку.

Что ж. Единственное, что он видел везде — в хибарке раба, лачуге бедного земледельца, логове полудикого кочевника, — был именно огонь.

И, как царя, жреца, богатого горожанина, так же спрашивал Прометей и раба, и того, кто обездоленней даже раба: скажите, для чего нужен огонь? И все отвечали ему одинаково. «Чтобы обогреться, пожарить себе пищу, вознести жертву богам!» Только и разницы, что одни говорили: «поджарить мясо», другие: «поджарить маковые зерна».

А теперь представим себе такой потрясающий поворот: Тиндарей пылко расписывает Прометею, как с покорением Азии всем обездоленным достанется и земля и работа. И тут Прометей указывает на бездельничающую при дворе золотую молодежь. (По крайней мере две дюжины юношей постоянно крутились вокруг Атридов — Агамемнону нравилось главенствовать над теми, кто был старше его; они обсуждали результаты минувшего состязания и шансы последующего, стати самых знаменитых скакунов, вероятность подтасовок, глупость судей, кого из этих тупиц и за что именно следует пустить «на мыло».) Итак, Прометей указывает на самый цвет микенской молодежи и вопрошает: «И этим беднягам достанется работа, правда? И тем, что на окраинах живут, тоже?» То есть ставит на одну доску царевичей и — о небо! — полудиких, обряженных в свиные шкуры кочевников! Он попросту не способен понять разницу между неработающим и безработным! Извольте после этого толковать ему о высокой политике!

А такие несуразные, ошеломительные, повергавшие в немотствование вопросы возникали у него постоянно. Подчеркиваю: не из политических соображений, а всего лишь по божественной его тупости! (Кстати, выяснилось, что он не понимает даже, «зачем для этого Азия»! Он-то, мол, дал ремёсла всем людям одинаково!)

Прометей находил всё больше предлогов, чтобы проводить время у кузнеца в его кузне. Ещё перед отъездом Геракла он выковал ему из звена своей цепи шлем и наплечник. Доспехи в отличие от железной арфы (которую, очевидно, он сделал позднее — быть может, на радостях, что вернулся Геракл) пока ещё не обнаружены, однако их существование подтверждено достоверными письменными свидетельствами. (Позднее, разумеется, работу приписали Гефесту!) Возможно, Геракл был в них на костре, так что они прогорели и проржавели. Возможно, они стали чьим-то трофеем в одном из последних его прибежищ, например при разграблении Фив во время войны эпигонов.

В мастерской кузнеца бог ремёсел всегда находил себе для развлечения какую-нибудь работу. И кузнец был единственным человеком в Микенах, который на неизменный вопрос Прометея ответил не только: «Чтобы согреваться, поджаривать пищу», но подвел бога к своей плавильной печи и показал, что лично ему огонь нужен вот для этого.

«А жертвоприношения богам?» Что на это ответит кузнец? «Ну, конечно, само собой… Да только скажу вам, сударь, как на духу, хоть вы, может, и осерчаете на меня: это занятие больше пристало жрецам да женщинам, а мне с него проку мало».

Как разнятся друг от друга те, кто обрабатывает землю (есть, например, среди них рабы, возделывающие храмовые и господские угодья, есть земледельцы-арендаторы и свободные земледельцы, на собственных участках кое-как сводящие концы с концами), точно так же и среди ремесленников микенских мы знаем три категории: это ремесленники-рабы, затем свободные мелкие ремесленники (те из них, что работают с металлом, берутся только за ремонт и другие мелкие поделки) и — естественно, на уровне века — «крупные предприниматели».

Наш Кузнец — за неимением лучшего и отличия ради будем называть его так, с прописной буквы, — был кузнец из кузнецов. Он не принадлежал к городской знати, его дом стоял за стеною крепости. Да и не подходил он со своими шрамами, с вытекшим глазом к пресловутой элите. Однако уважением пользовался. Работал он только по государственным заказам. Делал разное — украшения, утварь для жертвоприношений и обихода, главное же — ковал оружие и прочее боевое снаряжение: оси и подрамья для боевых колесниц, ступицы, колёсные ободья; носовые шипы и обшивку для кораблей; щиты, наколенники, наконечники для копий и стрел; рукоятки и насадки для больших боевых луков; шлемы и тяжёлые обоюдоострые мечи. Металл — медь и олово, которыми царь владел почти монопольно, — Кузнец получал от дворцового храма по ведомости соответственно полученному заказу. Храм давал и рабов — иногда человек двадцать, иногда и сорок — словом, столько, сколько ему требовалось, в том числе нескольких подростков, которых он обучал ремеслу. Четверо постоянных помощников по кузне и несколько домашних слуг были собственные его рабы — доставшиеся от отца, а также принятые либо купленные. Выходя из дому в праздничный день или после работы, он шествовал по улице с подобающей важностью: впереди трусил раб со светильником, сзади выступали телохранители. У него было просторное подворье, двухэтажный дом, сад-огород, за садом — склады для сырья и готового товара, лачуги рабов, плавильная печь, кузня. И как вообще мастера-ремесленники — особенно кузнечных дел мастера в те давние времена, когда ремесло это вбирало в себя многое, когда требовало оно познаний в инженерии, химии и механике, требовало не только технической сноровки, но и искусства, — был наш Кузнец человек трезвый, рассудительный, серьёзный.

Думаю, очень скоро Прометей стал предпочитать его общество всякому другому и после отъезда Геракла другом Прометея стал Кузнец.

Так должно было случиться.

Геракл, с небольшим перерывом, провёл в походах шесть лет. Все сколько-нибудь выдающиеся участники экспедиции против амазонок, надо полагать, отправились с ним. Тесей был занят своими афинскими делами; если иной раз он наезжал в Трезену, доставшуюся ему от матери, и по дороге заглядывал в Микены, то успевал разве что «заскочить» к Прометею), обменяться несколькими словами.

А Прометею между тем требовался товарищ. С него вполне довольно было времени, проведённого в полном одиночестве.

Он искал друга.

Если бы Прометей, допустим, нашёл себе друга и соответственно какую-то роль среди бедноты, мы об этом непременно знали бы. (Правда, тогдашние хроники весьма скупо сообщали о бунтах, но всё же факт бунта и имя вожака бунтовщиков сохранили даже столь осторожные и верноподданнические архивы, как, например, египетский.)

Если бы, пойдём далее, он обрёл друга — а вместе с ним и роль — при дворе, в этом случае также остался бы след. История вообще фиксирует всё, что касается царей, Гомер же приметил каждую мало-мальски существенную деталь, касавшуюся тех царей, которые правили в предшествовавшие Троянской войне десятилетия, а позднее и сами почти все приняли в ней участие. Если бы кто-то из них, ну, скажем, Нестор, водил прежде дружбу с каким-либо богом, в «Илиаде» или «Одиссее» это непременно нашло бы отражение. Всё-таки подобное случается не каждый день!

Кроме того, Прометей, обрети он друга в этом кругу, должен был бы участвовать в придворной жизни — развлечениях, жертвоприношениях, празднествах, конных состязаниях, охотах, стрельбе в цель, метании копья и прочих спортивных играх. А поскольку речь идёт о боге, то и в преклонном своём возрасте он не мог не показать выдающихся результатов в целом ряде видов спорта. Подвиги же спортсменов, как мы знаем, также сохраняются в веках. Просто невероятно, чтобы столь великий и знаменитый титан не установил хоть в одном виде спорта такого рекорда, который надолго остался бы непревзойдённым. Между тем ничего похожего нам не известно — мы вообще не слышали, чтобы в этот период какая-то особа божественного происхождения принимала участие в состязаниях.

Я уже высказывал подозрение, что люди частенько смешивают дела божеские в одну кучу и деяния богов, преданных забвению, нередко перечисляют на счёт нового пришедшего к власти бога. Ведь и сейчас ещё по всему образованному миру упорно твердят, будто Христос умер и три дня спустя воскрес. И никто уже не вспоминает о том, что на протяжении тысячелетий точно так же умерли, а «три дня спустя» воскресли Адонис, Таммуз и многие другие, несть им числа. Так что, во избежание недоразумения, замечу: цель моих изысканий была не в том только, чтобы выяснить, какими подвигами поразил смертных Прометей, скажем, на микенских ристалищах. Я был более осторожен. Я удовольствовался бы даже самыми туманными сведениями о пребывании в предшествовавшие Троянской войне десятилетия при каком-нибудь пелопоннесском дворе божества, чьи свершения могли бы навести на мысль, что это божество заменило собою в преданиях Прометея. Ничего подобного обнаружить не удалось.

Мне не удалось обнаружить ни единого упоминания о каком бы то ни было божестве, хотя бы отдалённо соотносимом с Прометеем, которое в означенное время в каком-либо из городов Пелопоннеса фигурировало бы среди бедноты, или при дворе, или на спортивных состязаниях.

Зато мы находим целый ряд упоминаний о том, что в это самое время некое божество выполняло различные литейные и чеканные работы по микенским заказам. Божество это именуют Гефестом. Он изготовил, например, для Ахилла парадный щит, подробное описание которого дошло и до нас. Он сделал, далее, шлем Гераклу, и притом — важная деталь! — из железа! Не стану и перечислять тех, кто носил шлем, нагрудный панцирь, щит «работы Гефеста» в войске ахейцев. Напомню ещё только, что в доспехах «Гефеста» появляется также эфиопский царь Мемнон, вождь сражавшихся против ахейцев ассирийских вспомогательных отрядов. Выходит, «Гефест» работал и нашим и вашим? Кто тут разберётся? Насколько я знаю, никто до сих пор и не пытался этого сделать, между тем решение просто. Прежде всего — Гомер тут, видно, задремал — Мемнон предводительствовал не ассирийскими, а египетскими (притом основными) отрядами, эфиопы служили Египту! Далее — откуда его доспехи? Вспомним последний поход Геракла, его посещение Египта с дипломатической миссией, подношение богатых даров — в Египте учитываемых особенно ревниво. Чем мог он более всего потрафить славному и популярному царю, «черному Ахиллу», как не красивыми доспехами, делом рук кудесника Прометея?! Даже если бы это не было столь очевидно — иного объяснения нет.

Не знаю, что думать относительно таких мотивов Гомера, как «самоходные треножники-сиденья» (или столы) и делающие всякую работу «железные девы». Всё это тоже, согласно Гомеру, сотворил Гефест — просто для собственного развлечения, а также чтобы помогали ему в работе. Поскольку речь идёт о боге, в конце концов, всё может быть. Однако я не хочу перегибать палку, утверждая, будто бы пресловутый «Гефест» изобрёл «Велорекс»3) и человека-робота. Согласен считать то и другое характерно сказочными мотивами, которые попали в легенду уже как более поздние наслоения. Лишь об одном могу я здесь спросить, и с полным правом: а почему, собственно, подобные сказочные мотивы попали именно в эту легенду?!

Если есть бог, в чём-то сопоставимый с Прометеем, то это именно Гефест. Поэтому, кажется мне, не порождение собственной фантазии, а фактами доказуемая истина заставляет меня утверждать: шлем Геракла, щит Ахилла, доспехи Мемнона выковал в кузне микенского Кузнеца Прометей. Он же изготовил и смонтировал различные машины, механизмы, и люди ходили на них дивиться, тут же складывая о них легенды, которые передавались из уст в уста. Если, например — что вполне вероятно, — он установил молот, приводимый в движение водяным колесом, или водяным же колесом раздуваемые двойные мехи, то уже третьи и четвертые уста вполне могли рассказывать — подобно Гомеру — о «девах неутомимых, железных девах-рабынях».

Однако мне хотелось бы привести ещё доказательства. Гефест, как свидетельствуют все прочие данные, выполнял заказы одних только небожителей. Он дважды побывал на Земле, и оба раза — значительно ранее описываемого нами времени. Во второй раз его сбросил на Землю взбешённый Зевс: бедняга так и шмякнулся… Вероятно, именно тогда он одарил жителей Лемноса кое-какими поделками из металла, но всё это были вещи довольно примитивные. Они даже в ряд не идут с тем щитом, например, — истинным произведением искусства, — подробное описание которого дошло и до нас.

Далее: Гефест, как мы знаем, был довольно глупый бог. По-моему, и к двенадцати главным богам олимпийские заправилы причислили его только для камуфляжа: вот, мол, и настоящий трудяга от станка восседает на Олимпе! Даже в те времена, когда олимпийцы были ещё in floribus4), о глупости Гефеста ходили анекдоты. Да вот, хотя бы: когда он догадался о неверности своей супруги и с помощью пресловутой медной сети поймал обнажённых (и, как говорится, «в самой недвусмысленной позе») тайных любовников, разве он повел себя разумно?! Хотя бы поколотил обоих, выгнал жену на все четыре стороны?! Какое там! Он созвал богов и, «дабы устыдить преступников», продемонстрировал их бессмертным. Каков же был результат? Обнажённая Афродита и другим богам пришлась весьма по вкусу, к тому же они убедились воочию, что красотка доступна. Да и сама Афродита закусила удила — всё равно ведь прахом пошло её доброе имя! И началось тут — как бы это выразиться — поточное производство рогов для Гефеста… Нет, не могу себе представить, чтобы Гефест способен был выковать тот чудный горельеф — щит! Неправда, невозможно поверить. И хитроумные автоматы — нет, не верю! Встречались и мне золотые руки, великолепные умельцы, весьма беспомощные притом в делах житейских, но не настолько же!

Напротив, Прометей, как свидетельствуют факты, был очень умным богом. Сколько раз сам Зевс просил у него совета в важных вопросах. (И ведь не мог — даже Зевс не мог — провести его с Пандорой!) Так почему же мне верить, будто щит Ахилла изготовил грубый и глупый Гефест, который, между прочим, и на Земле-то не бывал в те времена?! Тогда как Прометей, как я знаю, был, и не где-нибудь, а именно в готовящихся к Троянской войне Микенах!

Полагаю, спорить здесь не о чем. Вот только позднее мне ещё нужно будет вернуться к вопросу, по какой всё-таки причине этим изделиям, выполненным куда более знатным по происхождению богом, была присвоена марка Гефеста!

Итак, Прометей в Микенах стал чем-то вроде помощника Кузнеца, мастером, выпускающим из рук своих особенные, уникальные, высокохудожественные изделия. Даже при наличии косвенных вещественных и письменных доказательств это утверждение звучало бы чересчур смело, не исходи мы из того постулата, что должен же он был что-то делать, что безделья не вынес бы даже бог. А если так — что он мог делать ещё, что иное мог он делать?

У нас есть все основания полагать, что Прометей в Микенах не сразу, конечно же, добрался до кузни. Что поначалу им попытался завладеть двор. Живой бог в Микенах — шутка ли! Чтобы рассеять все сомнения, исследуем и эту сторону проблемы: почему Прометей не мог остаться при дворе, почему не освоился, не пустил корни в тесном кружке «родичей»?

Разумеется, не затем так любезно, детально и всесторонне старались царедворцы помочь ему разобраться в вопросах внутренней и внешней политики, чтобы он всего-навсего в них разобрался. А разве мы затем везём на завод или в сельхозкооператив какого-нибудь фабриканта из ФРГ, чтобы он только дивился, разинув рот? Нет, мы делаем это для того, чтобы он, вернувшись домой, пошатнул капитализм. Хоть немножко. Скажем, предоставил нам кредит. Так и с Прометеем: микенцы ждали, чтобы он определил свою позицию и оказал божественную поддержку (в те времена это именовалось пророчеством). От Прометея ждали пророчества, хотя он сразу же объяснил, не так ли, что умеет «провидеть будущее» — рассчитывать наперёд, но пророчествовать не умеет. Объяснить объяснил, однако придворная знать уразумела тотчас, что Прометей просто не понимает, что такое «пророчество». И продолжала ждать его.

Ожидал пророчества тот же Атрей по поводу междоусобицы с братом Фиестом и верховной власти, «назначенной ему самим Зевсом». Конечно, довольно скоро, хотя, когда именно — уточнить не могу, Атрей и завёл о том разговор. Что мог ответить ему Прометей? Попробуем уловить ход его божественной мысли. «Если ты захватил силой эту твою Зевсом назначенную верховную власть, то кто-то другой и у тебя может отнять её силой». Пусть он не слово в слово сказал так, но иного «пророчества» дать не мог. «Рассчитать вперёд» в данном случае по данному вопросу можно было только так. Ну и пророчество! Столько-то Атрей знал и сам. И такое «пророчество», разумеется, обнародовать на захотел.

Или ещё один щекотливый вопрос и опять затрагивавший авторитет Атрея: общественное мнение не было единодушно относительно того, кому персонально дал огонь Прометей. Вообще-то полагали, что Форонею, отцу Пеласга. Но в противовес этому «святое семейство» старалось утвердить собственные традиции: огонь получил один из их предков, вопрос только в том, кто именно — Пелоп или Тантал? И Атрей прямо задал вопрос тому, кому это ведомо было лучше всех: верно ли, что он дал огонь Форонею? Прометей самым решительным образом ответил отрицательно. Великолепно! Теперь уж Атрей повторил свой вопрос публично, перед всем двором и множеством гостей. «Заявляю совершенно твердо, — повторил Прометей, — я дал огонь не Форонею». — «Значит, Пелопу, не так ли?» — «Нет, не Пелопу». — «Ах, ну, конечно, Танталу!» — «Нет, не Танталу». — «Всеблагое небо, тогда кому же?!» — «Человеку», — сказал Прометей. Но что это значит — «Человеку»? Это же ничего ещё не значит! Кто он, человек, — ведь было же какое-то имя у того царя!.. И тут полились пространные рассуждения, поистине пустословие — вернее не скажешь! Тогда, дескать, ещё и слова такого не было — «царь». (Да что «царь» — и рабов, выходит, не существовало!) А был только Человек, которому Прометей и дал огонь, дабы отличить его от Животного. Вернее, от прочих животных. И говорить-то Человек ещё не умел, только блеял невнятно, и уж какой беспомощный был… Предок Атрея, предок присутствующих владетельных «родичей» — блеет! Да ещё беспомощен! И — вовсе невероятное: он во всём был равен слугам! В конце концов, ещё выяснится, будто он равен был и предкам дикарей этих, что в свинячих шкурах ходят!

В самом деле, ситуация немыслимая! Атрей на вершине славы, Атрей, которому сопутствует успех за успехом… Впрочем, что же — Атрей! Возьмём хотя бы нашу просвещённую эпоху, эпоху демократизма и научного мышления! Разве посмели бы мы опубликовать в газете, что такой-то политический деятель происходит от обезьяны? Или в областной газете — что предок представителя совета блеял? Или в армейской газете — что предок генерала был совершенно беспомощное существо?

Продолжать ли? Вспомнить ли о том, как высказывался Прометей о войне? «Кто возьмёт в руки меч, тот сам может быть сражён им. Кто хочет раздобыть рабов, рискует сам попасть в рабство. Кто жаждет победы, может сам оказаться побеждённым». Вот тебе и пророчество!

А что говорил он о рабах? «Так вот же они, излишки рабочей силы, незачем ради этого отправляться за море!» Сразу видно, что не доводилось ему иметь дело с дикарями в свиных шкурах!

Или о «вонючих сидонцах»: «А вы поступайте, как они!» Ну и ну, тогда уж надёжнее пиратство.

Высказывался он, разумеется, совсем не категорически. Просто задавал вопросы: «А у них разве нет оружия?.. Ну, а если он захватит тебя в рабство?.. А может, и вам поступать, как сидонцы?»

Да и вообще — уж эти его вопросы!

Ученые мужи, толкуя исчезновение Прометея, оперируют двумя терминами, и, по моему разумению, совершенно напрасно, ибо термины эти решительно ничего не объясняют. Они говорят: потому исчез Прометей, потому сохранились двенадцать олимпийцев, что двенадцать олимпийцев были богами полиса, тогда как Прометей — богом tekhne5). Я не стану сейчас отвлекаться и напоминать о том, что двенадцать олимпийцев тоже не все были богами полиса, то есть олицетворяли идею государственности, в особенности же не были таковыми сотни богов и божков помельче вокруг них, которые, однако, тоже сохранились. Нет, то, что произошло с Прометеем, произошло в Микенах. Там, где Прометей жил после освобождения. Именно в те самые десятилетия, перед Троянской войной.

Прометею рассказывали о наиболее животрепещущих, наиболее злободневных проблемах микенской политики. И просили пророчества. А он — мудрец, «промыслитель», «провидец» — анализировал, «рассчитывал» и всё им выкладывал начистоту, как и подобает богу, который любит Человека.

И потому потерпел крах.

Правда, господа микенцы в основном отмалчивались — но что они думали про себя относительно его «предсказаний»! Те, кто подоброжелательней, фыркали: «Сразу видно, что с неба свалился!», «Право, наивные у него представления об элементарнейших законах экономики». А злые языки нашёптывали: «Видно, Геракл его уже обработал». Или даже: «Ставленник Геракла, дело ясное!»

Однако поначалу, и ещё очень долго, озабоченно морщились микенские лбы: «А он хитрей, чем мы предполагали, — так и норовит нас облапошить!» И, утомясь от усилий, время от времени уже подумывали: может, и не стоит просить у Прометея совета.

А Прометей, вероятно, слушая их пререкания, приходил к выводу, что тратить время на бдения в государственном совете — дело, кажется, совершенно пустое.

Но будем осторожны — очень осторожны! — рассуждали столпы микенского общества. Ведь Прометей — бог! Да, как ни смотри, бог! И, похоже, не столь уж опальный, не в такой уж немилости у Зевса, ведь с тех пор, как он здесь объявился, в городе — никаких бедствий, напротив! (Да, и Зевс, как только дело касается какого-либо божества, всегда на защиту своего рода-племени становится!)

И микенцы снова и снова старались прямо или обиняками нащупать, выпытать с осторожной почтительностью, в чём состоит его божественная сила. Странно казалось им, что Прометей не требует себе храма, жертвоприношений, не назначает обрядов, да они не слишком ему тут и верили; просто приняли к сведению, что высказываться на сей счёт он пока не желает. Видно, помочь городу не очень-то способен. Но повредить — может!

Надо полагать, им всё больше не давал покоя вопрос, какие имеются в его распоряжении санкции. Вопрос чрезвычайно важный, быть может наиважнейший! Подбирались они к нему всячески, и так и эдак, со всех сторон.

— Не прогневайся, господин мой, но ведь мы не знаем обрядов и церемоний, тебе угодных, и домочадцы наши и слуги того не знают. Будь добр, поведай нам, что запрещаешь ты, как и за какие провинности караешь! Ни за что на свете не желали бы мы оскорбить тебя, не хотели бы по незнанию своему совершить нечто такое, из-за чего мы сами или слуги наши вдруг ослепли бы, или обратились в летучих мышей, или подверглись иной какой напасти, как это у вас, богов, в обычае.

А Прометей и в сотый раз твердил одно и то же: поймите же наконец, я — добрый бог!

Чем, разумеется, ничуть их не успокаивал. Оно и понятно. В самом деле, взять хотя бы Гестию — тоже ведь добрая богиня, уж кто-кто, а Гестия действительно добра. Всякий раз, как на небесной агоре6) идёт суд, Гестия неизменно стоит за обвиняемого. Гестия охраняет путников, у Гестии ищут спасения преследуемые, она в самом деле сплошная доброта — ещё бы — богиня домашнего очага. Однако, оскорблённая, умеет наказывать и она, наказывать ужасно!

Но Прометей только смеялся на это:

— Гестия умеет, а я нет. Ну как вы не понимаете: я — добрый бог.

В конце концов они поняли — долго-предолго не понимали, но потом всё-таки поняли: как видно, бывает и такое. Боги есть всякие, почему же не быть и Прометею — доброму богу. Поняли, что это природа Прометея — быть добрым богом, и самая суть его в том, что он добрый бог, а не был бы он добрым — не был бы и Прометеем, вообще уже не существовал бы. Иными словами, Прометей не может не быть добрым богом.

Повторяю, поняли это много-много времени спустя. По моим наблюдениям — даже при регулярных соприкосновениях, — проходит лет пять-шесть, покуда люди поймут такое и поверят.

А пока что микенцы ещё боялись.

Между тем двор по-прежнему волновала Прометеева цепь. Естественно: железная цепь такой величины и в самом деле вещь незаурядная. Ну, хорошо, Прометей отказывается от храма, не желает и корпуса жрецов для почитания и хранения цепи. Что-то здесь, конечно, не так, но, чёрт возьми, в конце концов у него есть на то свои причины: он не желает отдавать свою цепь ни храму Зевса, ни Геры или кого-то другого, желает сохранить её себе на память.

Да, но что значит — «сохранить на память»? Если бы он действительно сохранял её!

Но мы знаем: Прометей только что отхватил от цепи солидный кусок, чтобы выковать шлем для Геракла. Мы заблуждались бы относительно Прометея, вообще не поняли бы его сущности, если бы предположили, что он способен был отпустить Геракла в новые его опасные и дальние походы всё с той же бутафорской львиной мордой на голове, когда у него самого лежит без дела — просто так, на память! — великолепная, выкованная Гефестом цепь из благороднейшей стали. (Что-что, а делать цепи Гефест был мастер: однажды, как мы знаем, он и Геру на цепях подвешивал. Правда, для Геры сковал их из серебра. Всё-таки — мать.)

Шлем всё ещё не найден, и описаний его нет, однако, зная другие работы рук Прометеевых, можем не сомневаться: Прометей сделал для Геракла очень красивый шлем. Он был тоньше, легче бронзовых и притом прочнее.

Но почти полуметрового куска цепи как не бывало!

Что он делает?! Так вот и собирается растранжирить всё? Нет, это недопустимо! Город-то бедный. Ну, хорошо, хорошо, богатый, конечно, богатый, самый богатый город в Европе. И всё-таки — бедный в сравнении с лелеемыми им планами, грандиозными планами! Да и не в том дело — просто сейчас как раз такое время, когда каждый талант на счету! Прометей — гость Микен, он даже намерен как будто вообще здесь обосноваться («О, для нас это высокая честь!»), но его цепь — неважно, где она висит, в храме или у него дома, как память, — это городская реликвия, общая драгоценность, сокровище, принадлежащее всему городу! И вот, часть этого бесценного металла — на голове Геракла; кто знает, куда ещё этот шлем попадёт, где окажется?! Что за беда, если бог даёт какие-то туманные советы? Это всё пустяки: вежливо его выслушаем и поостережёмся советами пользоваться. Но железная его цепь — это деньги! Сокровище!

Вот только кто решится сказать ему, да и как такое сказать? Отобрать-то всё же нельзя. Даже если это правда, что он «добрый бог» и мстить не будет, не годится столь грубо нарушать законы гостеприимства. Можно ли подвергать себя гневу Эриний?

Вот если бы он сам отдал её, свою цепь! Не отбирать и даже не просить — но сделать так, чтобы отдал сам, по собственному почину.

1) Внеся необходимые изменения (лат.)

2) Матяш Корвин (1443—1490) — венгерский король-просветитель, популярный в народе, герой многочисленных легенд и сказаний

3) «Велорекс» — автомашина для инвалидов чехословацкой марки

4) В расцвете (лат.)

5) Ремесло, искусство (греч.)

6) Место народных собраний в древнегреческих городах; там же вершился суд

600,#links,#footer,#content,#header,400