Женщины

И тут настало время — откладывать больше нельзя — продемонстрировать результаты моих исследований ещё в одном направлении, весьма щекотливом и для многих утончённых натур, боюсь, по праву оскорбительном: о женщинах в жизни Прометея.

Думаю, на основании всего предыдущего любезный Читатель уже догадывается, что в намерения мои не входит пичкать его скользкими сплетнями и пустыми выдумками. Щекотлива тема или нет — мы должны смотреть правде в глаза, ибо эта правда строго научна: в жизни Прометея женщины были. Даже допуская, что долгий и мучительный плен Прометея (хотя он и не сказался, по-видимому, губительно на общем состоянии этого вечного организма — относительно вечного, как мы теперь знаем) всё же несколько подпортил, а то и вовсе иссушил, по крайней мере отсутствием практики, его мужские способности, — нам весьма трудно представить себе, чтобы микенские женщины тихо и безропотно приняли к сведению: в их городе, среди них живёт-поживает некий бог и — нигде ничего! Припомним хотя бы отдельные, всё ещё недостаточно воспетые достоинства женщин. Например, их чисто материнские свойства — неизменную готовность прийти на помощь воздержанному мужчине, с решимостью врачевателя подступиться к тому, кто самой воздержанностью своей возбуждает подозрение в некоей неполноценности.

Не забудем и о том, что мы находимся в тринадцатом веке до нашей эры, когда Зевс, а также — с большим или меньшим успехом — Гермес, Аполлон, Посейдон то и дело впутывались в бесчисленные любовные приключения на Земле. Этнологи, по следам Фрейда, связывают это с осознанием роли оплодотворения, образованием патриархата, захватом ионийцами и ахейцами своей новой родины, сопровождавшимся, как правило, насилиями, и в первую очередь над жрицами предэллинских культов. Не вступая в дискуссию по существу, скажу: даже отвлекаясь от внутренних противоречий, таящихся в таком объяснении, даже соглашаясь считать, что память человечества позднее приблизила события незапамятной древности к обозримым границам — в «ракурсе» временной перспективы, — то есть к десятилетиям кануна Троянской войны, я всё-таки не вижу необходимости в подобных псевдорационалистических толкованиях. Для нас гораздо существеннее подумать просто о том, что у каждого народа была эпоха, когда он видел своих богов лицом к лицу, беседовал с ними, как и они с ним, сидел с ними за одним столом и они тоже вкушали его пищу, когда боги нет-нет да и вступали в сожительство с дочерями человеческими. И от такой связи происходили незаурядные личности, как, например — уже напоследок, — Иисус. Такое явление не объяснить просто «осознанием», от чего рождаются дети. Поэтому оставим в покое псевдорациональные, уводящие в сторону толкования, удовлетворимся самою реальностью!

То есть в нашем случае удовлетворимся тем фактом, что именно в это время — не так ли? — спартанская царица, эта провинциальная дамочка, несколько пренебрежительно третируемая в микенских кругах, стала вдруг распространять слухи, что несёт яйца от самого Зевса. («Чисто гусыня!» — это не я говорю, это говорят про неё микенские дамы; и похоже, что их мнение разделяет сам Зевс, иначе с чего бы он являлся ей, как я уже упоминал, в образе лебедя?!) А теперь представим себе душевное состояние знатных микенок. Ведь «спартанская гусыня»-то полубогов высиживает, отпрысков Зевса!

В этой ситуации божественная природа Прометея, его происхождение от старшей ветви богов, несомненно, приобрели особое значение в кругу микенских дам. И многие из них — особенно же те, кто постоянно был озабочен поддержанием своего престижа, — также решили, что непременно произведут на свет полубогов. В виде ли яйца или как-то иначе, это дело десятое, но, коль скоро Прометей находится в Микенах, надо пользоваться случаем!

Сколько было подобных дам и кто они были поимённо, знать нам не дано. Да и вряд ли когда-либо это станет известно. Но типаж угадать можно. Почти несомненно, что среди них была Адмета, дочь Эврисфея. Можем мы угадать приблизительно и то, как пытались осуществить свои намерения эти дамы. Адмета, конечно же, прямо отправилась к Прометею под покровом ночи в сопровождении единственной наперсницы и, сбросив плащ, без проволочек возлегла с ним рядом. Адмета почитала себя редкостной красавицей, перед которой никто не способен устоять, да и вообще она привыкла властвовать. Примерно так же поступили и другие дворцовые дамы, решительно или стуча зубами от страха, бесстыдно или с девической сдержанностью. Одна вносила вдруг кубок с освежающим напитком, другая — немного сладостей: «Я ведь заметила, вы ничего не ели за ужином»; третья: «Что-то не спалось, вышла в коридор, вдруг слышу, вы вскрикнули…» И если Прометей говорил, что вовсе не кричал — да и что ещё мог он сказать? — дама тотчас от игры переходила к делу.

Иная приглашала Прометея к себе. Причем в такой день, когда муж уезжал охотиться или осматривать имение. Она приглашала бесхитростного бога в дом и, в то время как он ожидал в приёмном зале — мегароне, — вдруг влетала туда, едва одетая, с лёгким вскриком: «Иисусе, вы уже здесь, Прометей? А я было горничную хотела кликнуть, только что приняла ванну… Ай, не смотрите же, ах, ах, да где же эта девчонка…» И, грациозно перебегая по залу, нагибаясь, вытягиваясь на цыпочки, «искала» горничную, которую сама же услала прочь вместе со всеми домочадцами. И при этом, повторяю, была едва одета, а может, и вовсе не одета, тут уж всё зависело от возраста дамы, достоинств её фигуры и самооценки.

Иные брали стряпнёй — прежде всего хорошенько кормили Прометея.

Какая-нибудь — в обществе — задыхающимся шепотком объясняла Прометею на ухо, как необходима ему истинная духовная подруга. Или — как необходим духовный друг ей самой, ибо дружба — величайшее и столь редкое в наше время сокровище. Или — что зрелая женщина всё же иное дело, чем все эти зелёные пустышки…

И что он — первый в её жизни. Второй в её жизни. Третий в её жизни. (Больше не бывает.)

Не стану вдаваться далее в хитроумнейшие уловки микенских дам, старавшихся заманить Прометея в свои сети, — изобретательность женщин в этом отношении далеко превосходит фантазию любого писателя. В конце концов, четыре основных типа — напористый, молчаливо-кокетливый, кулинарный, психологизирующий — могут быть расцвечены бесчисленным количеством оттенков, обогащены великим множеством вариантов.

Одно представляется мне безусловным: все эти ухищрения вряд ли помогли знатным микенкам обзавестись наследниками-полубогами. Ибо в противном случае мы о том знали бы. Сыновей и дочерей богов память людская всегда держала на учёте. Так, родись у Прометея сын, он обязательно оказался бы среди греческих воинов в Трое и добросовестный Гомер непременно обронил бы о нём словечко, пусть даже назвав не сыном Прометея, но сыном такого бога, которого можно с Прометеем спутать. Будь у Прометея дочь, под Троей сражался бы зять его и, как зять бога, был бы хоть где-то упомянут вышеназванным автором. Однако подобного упоминания нет!

Но вот и самое решающее доказательство: слава, как известно, дело счастья, удачи, но всё же среди неисчислимых вариантов удачи мы видим несколько постоянных факторов: долголетие, талант, а также — и в нашем случае это особенно существенно — честолюбивая жена и наследники.

Отправная точка нашего исследования — парадоксальный факт: исчезновение Прометея из памяти народной, из преданий, не так ли? Он исчез, будучи богом, добрым богом, единственным по-настоящему добрым богом — величайшим благодетелем человечества.

Но мыслимо ли это, родись у какой-нибудь из честолюбивых микенских дам — неважно, какой именно, — от Прометея сын?! Да разве потерпела бы вдова, разве потерпел бы ею взращённый отпрыск, чтобы Прометея просто-напросто забыли?! Разве не «выбила» бы она храм для него, улицу какую-нибудь или площадь, даже город для увековечения Прометеева имени?! Не добилась бы установления ежегодного празднества, вечеров, посвящённых Прометею, состязаний его имени?! И утверждаю: если бы хоть одной из микенских дам удалось с успехом завершить своё предприятие, имя Прометея сияло бы ярко, пусть бы и Зевс уже сошёл в Аид, пусть вымер бы весь Олимп!

Прометей не был импотентом. Это несомненно, иначе мы это знали бы. Даже ЮНЕСКО уделяет импотенции большое внимание, древний же мир — тем паче. Мы знали бы это хотя бы в форме иносказания: «За время пребывания в неволе Прометей ослеп».

Поэтому чего не было, того не было. Но и слишком инициативным — как говорится, завзятым сластолюбцем — Прометей не был тоже. Ведь и эту породу предание заботливо хранит в памяти. Деяния, ими совершённые и не совершённые, остаются вечно юной темой литературы, которая без конца их перерабатывает, дабы, развлекаясь, люди совершенствовались, дабы утончённей становилась их нравственность, обогащалась душа. Прометей не был завзятым сластолюбцем, поскольку мы ничего об этом не знаем. Прометей был всего-навсего таков, каково большинство из нас, стареющих мужчин. Он покорял женщину, когда не мог отвертеться, и вступал с нею в связь, если не находил сгоряча подходящего алиби. Но наследника у него не было. По крайней мере от честолюбивой и знатной микенской дамы.

А теперь я вернусь к сути наших размышлений: даже представить себе невозможно, не правда ли, чтобы микенские дамы, увидя цепь Прометея, тотчас не загорелись: «Ах, какой apart1) браслет мог бы получиться из единственного звёнышка этой цепи!» Когда же Прометей смастерил шлем Гераклу, а потом ещё и арфу, тут, мне кажется, даже мужья не стали препятствовать жёнам от раздумий перейти к действиям. Да, тут уж микенские красавицы поднялись, вероятно, все как одна.

Примем ещё во внимание, что хотя в те времена к супружеской верности относились не более легкомысленно, чем теперь, но зато неверность, если она и становилась всем известна, не считалась таким преступлением, как сейчас. Будь у меня склонность к неточным формулировкам, я сказал бы: верность и неверность они понимали иначе, чем мы. Но, желая быть точным, скажу: они понимали верность и неверность так же, как мы, просто тогдашние обычаи позволяли им не отрицать это так пылко, как отрицаем мы. Пенелопа — вечный образец женской верности, не так ли? А между тем общеизвестно, что Пенелопа во время двадцатилетнего отсутствия Одиссея весьма бурно развлекалась с целой армией женихов. И только на одно не давала согласия: объявить Одиссея мёртвым. Между тем их брак не был браком по любви. С её стороны он был вынужденным, со стороны же Одиссея это был брак по расчёту. Причем Одиссею выпал двойной выигрыш: во-первых, он получал в жёны фанатическую поклонницу Зевса, а это значило, что она признаёт единобрачие и безусловное подчинение мужу, а во-вторых, сам без роду-племени, он сразу обзаводился хорошим родством. Но мало того — на другой же день после свадьбы Одиссей, попирая обычай, насильно увёз Пенелопу в Итаку. И, как указывают некоторые источники, проделал это весьма грубо.

В свете вышесказанного ясно, как следует понимать верность Пенелопы. А именно: она не желала вновь выйти замуж и тем лишить Одиссея трона, дав ему в лице нового мужа наследователя и врага. Иначе говоря, она сделала самое большое, что может сделать для мужа жена: она была с ним солидарна. А так как, по законам природы, нуждалась в мужчине, то и держала их вокруг себя в избытке, постоянно меняя. Не то что действительно неверная Клитемнестра, слюбившаяся с Эгистом и измыслившая детронизацию и убиение своего супруга.

Ахейская моногамия имела в виду брак, а не половую жизнь. И для мужчины не было позором, если жена ему изменяла. Ясно, что Менелай бы не сражался битых десять лет за Елену — да, да, помимо всего прочего, и за Елену, желая вернуть её! — и ахейцы не признали бы одним из полководцев своих рогоносца Менелая, если бы рассуждали об этих вещах так, как рассуждают ныне некоторые мужчины. Что же до милостей, коими удостаивает супругу какой-нибудь бог, то этому, по моим наблюдениям, иной раз радуются и нынешние мужчины. Брак означал установление правовых и экономических связей, брак означал семью, дом, где воспитываются дети и обретают покой заслуженные старцы. Иными словами, брак был яслями и детским садом, а также институтом пенсионного обеспечения, но и только.

Итак, подведём итог: ни чувство стыда, ни муж, ни страх публичного осуждения не удерживали микенских женщин от попытки сближения с Прометеем. Ради наследника или браслета — не имеет значения. (Хотя бы даже просто так — мы и такого варианта не можем исключить вполне.)

Вариант «просто так» я взял в скобки. Однако мне очень не хотелось бы, да и вообще было бы чрезвычайно несправедливо, если бы на этом основании кто-то обнаружил во мне некий раблезианский антифеминизм. Поверьте, ничто мне так не чуждо! Взял же я этот вариант в скобки, потому что, откровенно говоря, считаю практически немыслимым, чтобы к Прометею могли проникнуть и такие женщины, которым он даже обрадовался бы, которые не собирались ни тягаться с Ледой, ни хвастаться металлическими браслетами, ни сеять вокруг себя зависть своими похождениями, а просто любили Прометея или, что для иных женщин одно и то же, жалели его за ужасные, уму непостижимые адские муки, за совершённую против него, им выстраданную несправедливость, — женщины, которые, быть может, даже понимали, что за всё, решительно за всё должны благодарить его, Прометея. Конечно же, не могло не быть в Микенах таких женщин, которые за скромностью Прометея угадали бы подлинное величие, в тихом нраве и доброте увидели божественную его сущность, во всём поведении — истинную человечность.

Но подумаем вместе, могла бы такая женщина приблизиться к Прометею при тех, остальных?

И можно ли себе представить, чтобы Прометей оттолкнул всех, кто рвался к нему, и отправился на поиски затаившейся где-то скромной фиалки?

Боюсь, что нет.

У Прометея хватало других забот, да и не так уж был он молод; самое же главное — боюсь я, что если бы он и встретил такую, лишь ради него расцветшую, лишь за него самого его любящую фиалку, то и не поверил бы уже, что фиалки бывают.

Исходя из самой природы Прометея, мы можем с достаточной достоверностью установить, как принимал он любовные атаки женщин. Он был добрый бог, поэтому не мог ни притворяться, ни лгать. Он был очень старый и очень мудрый добрый бог. То есть он знал: в любви могут лгать губы, но — как принято говорить — не сердце. Хотя можно сформулировать это и так: он был уже достаточно стар и мудр, поэтому сердце его уже не умело лгать. Словом, я, конечно, не думаю, чтобы он попросту отвергал микенских дам, к тому же среди них попадались, надо думать, такие — и такие складывались ситуации, — что самому богу выстоять не под силу! Но одно несомненно, и мы уже упоминали об этом: последствий — демографических последствий — эти приключения не имели.

Однако столь же несомненно и то, что, видя, как безумствуют микенские дамы из-за его цепи, он легко дарил им по звену от неё независимо от того, было между ними что-либо или не было. Дарил, пока не раздарил всё. Или почти всё.

Ему и в голову не приходило, что его действия бестактны, более того — преступны. Металл был монополией города. Купля-продажа металлических изделий должна была совершаться через посредничество фирмы Часовой и ювелирной промышленности, как это принято и в наши дни в отношении благородных металлов. Только и того, что фирма называлась иначе — храмом.

Совершенно очевидно, что стоило появиться первым ласточкам с полученным от Прометея браслетом — наградой за любовные утехи или же просто свидетельством его сердечной доброты, — как власти тотчас это заметили. Но когда за супругами владетельных особ щеголять железными браслетами стали и представительницы средних слоёв, власть вмешалась самым решительным образом. Вмешалась и — как сказали бы мы сегодня — наложила на остатки цепи арест. Прометею объяснили, кого и что, какого бога и какой закон он оскорбил и теперь, во искупление содеянного, на какие именно общественные цели должен предложить остатки своей цепи.

Замечу, что в этом, на мой взгляд, вполне очевидном факте интересен не столько сам факт, сколько более глубокий смысл, который сквозь него просвечивает. А именно: в конечном итоге женщины причинили Прометею только неприятности.

Оно и понятно. Нужно быть беспардонным соблазнителем, отпетым циником, чтобы, сталкивая соперниц друг с дружкой, строго соблюдая среди них иерархию, использовать эту пикантную ситуацию для упрочения своих позиций в Микенах. Порядочного мужчину подобная популярность способна лишь погубить.

Все они, кого он не пожелал или по каким-то от него не зависящим причинам не мог сделать матерью полубога, на него злились. А как было бы просто этого избежать! Стоило только припугнуть их соответствующими «пророчествами». (Дитя, что должно от него родиться, непременно окажется матереубийцей, погубителем семейства и даже всего города. Шаблоны готовы!) После того оставалось лишь припасть к прелестнице, уронить голову ей на колени, объяснить, сколь свято и чисто его чувство, главное же — совершенно духовно. Рассказать о миллионе лет тяжких мучений, а когда она уронит слезу (непременно уронит!), осыпать её пылкими поцелуями, восклицая: «Ради этой минуты стоило перенести всё!» И непременно добавить: «Как вы похожи на мою мать!»

Да-да, и всё сразу наладится. И женщины станут его любить. Разыграй он эту комедию хоть с сотней женщин, все сто будут защищать его, твердить повсюду, что он, «в сущности, очень славный». Так всегда и бывает. И не потому, что женщины глупы. Они отлично знают истину. Однако ждут — и правильно делают! — чтобы мужчина обманывал их. Эти хитрости и обманы и делают любовь любовью. Тем отличая людей от животных. И женщина вправе требовать этого в знак уважения её достоинства.

Однако Прометей, как мы знаем, в силу печального стечения обстоятельств, не включился в этот процесс облагораживания женщины. К тому же Геракл с товарищами своими вновь отправился в поход, так что возле Прометея не нашлось теперь и доброго друга, который бы помог богу ориентироваться в столь сложных делах человеческих. Да и вообще: тому, кто не обучился этому искусству лет в шестнадцать — восемнадцать, никогда уже не удастся овладеть им по-настоящему. Потому-то столько неудачных браков вокруг!

Но нет, ведь это надо вообразить такое: бог, всегда и во всём искренний!

Да ещё всё больше сомневающийся в бескорыстии и искренности чувств, обрушиваемых на него микенскими дамами…

Короче говоря, Прометей грубо обошёлся с тончайшим кружевом женской души. Одну за другой оскорбил самых именитых. Тут уж браслет — вознаграждение недостаточное. А он раздаривал их направо и налево, как только приходило в голову, как только улавливал малейший намёк.

И в результате именно браслетами вконец разобидел микенок. Обидел тех, кому не подарил браслета. Но обидел и тех, кому подарил, ибо — зачем дарил другим!

Мы уже знаем Прометея. После первых своих приключений он, конечно, спешил к Кузнецу, чтобы, и себе же в радость, сделать из чудесного своего железа изящное тонкое украшение. Но позднее он охладел к этому. Во-первых, просто не поспевал с утра до ночи заниматься в кузне этой «компенсацией» — а ему ли делать что бы то ни было наспех, кое-как?! Тогда уж лучше вовсе ничего не делать! Во-вторых, он видел, не мог не видеть, что дамы, получив подарок, тотчас взвешивают его на ладони, самой же работой не интересуются. Не знают в ней толку. Зато отлично знают — о чём не подозревал Прометей, — что в случае нужды сумеют продать безделушку лишь по цене железного лома.

Словом, Прометей вскоре стал раздавать звенья цепи своей без обработки — на браслеты: дамы даже предпочитали их, говорили, что так «натуральнее».

Однако я опасаюсь, что с некоторых пор Прометеевы браслеты надевать перестали.

Представим себе званый вечер в Микенах. Это, разумеется, отчасти религиозный, отчасти государственный праздник, но прежде всего светский раут. Одна за другой появляются жёны и дочери самых знатных особ, и у каждой на руке Прометеев браслет.

Помните, какой скандал разразился на одном из кинофестивалей несколько лет назад, когда две — замечу: только две! — кинозвезды появились в совершенно одинаковых туалетах — «неповторимых» творениях Диора! Какая началась истерика, как обе они тут же вылетели пулей, какой процесс о возмещении убытков навязали Диору! А теперь вообразим то же самое, но при участии дам и барышень из доброй полусотни самых хороших домов! Да ещё вот такой нюанс: упомянутых киноактрис, разумеется, никому не пришло в голову заподозрить в том, что они переспали с Диором ради злополучных своих туалетов, — а тут!..

Мы полагаем, что эти события заняли немалое время, к тому же были ведь и перерывы, паузы, так что на всё про всё следует отвести года три-четыре, а пожалуй, даже пять лет. То у одной, то у другой лицо покрывалось бледностью при виде всё новых и новых железных браслетов: «Ну-ну! Этакое дерьмо!.. Могла ли я думать?..» (Слова «этакое дерьмо» — мы-то понимаем, не правда ли? — хотя и завуалированно, относились, по существу, к Прометею. Было бы роковым заблуждением считать столь решительное высказывание косвенной самокритикой!) То там, то здесь на Пелопоннесе вспыхивали скандалы, то там, то здесь начинала вдруг яриться и безумствовать какая-нибудь напористая дама, почитающая себя несравненной красавицей, достойной совершенно особой судьбы. И она проклинала имя Прометея, проклинала тот час, когда Геракл освободил его, час, когда бог появился в Микенах.

— А вы, дурачьё, ещё такой тарарам, такое торжество устроили в его честь! И ты туда же!

В конце концов, на кого и обратить бедной женщине свой гнев, как не на собственного мужа! «Ты же мямля, ты всегда и всё стерпишь, твою жену оскорбляют все кому не лень!»

А муж-то её тоже не мелкая сошка, вот что надобно помнить!..

Что же до любви истинной… Да, нужно ведь и её принять во внимание, пусть хотя бы как слабенькую гипотезу. Скромный и нежный цветок, возросший в каком-нибудь захолустном поместье, пристанище во время многодневной охоты, мог, разумеется, привлечь взгляд Прометея — равно как и нарядная рабыня, разносящая напитки в светском собрании, в перерывах между спортивными состязаниями, или как, скажем, простодушная и мечтательная горожаночка с той же улицы, где проживал Кузнец: такая дева, заметив благосклонность бога, была бы потрясена до глубины души и, стыдливо краснея, так трогательно не верила бы очевидному и так была бы счастлива, что это неминуемо имело бы чувственные последствия. О, не хватало ещё, чтобы высокий Олимп подстроил и это! Тут уж микенские дамы заговорили бы иначе. Судьба несчастной девчушки, во всяком случае, была бы предрешена. Вспомним: кровавые обычаи только-только начинали выходить из моды — то есть их ещё нетрудно было бы и возродить. Я знаю аналогичный случай, происшедший в знакомом мне кругу. Некий — не бог, но что-то вроде — холостой инженер довольно долго колебался между директрисой будапештской бельевой фабрики и мастером одной из поточных линий, работавшей под её началом (не между придворной львицей и простой горожаночкой!). Так продолжалось с полгода, пока и директриса и мастер поняли, чем вызваны хронические колебания желанного для обеих жениха. Случилось это уже несколько лет назад, но мастер фабрики так и осталась с той поры белошвейкой-частницей. О чём, кстати сказать, нимало не сожалеет. Что, однако же, больше говорит о высоком гуманизме нашего развитого социалистического общества, нежели об отсутствии желания уничтожить врагиню свою у директрисы, когда она приняла «волевое» решение: «Чтобы духу её здесь не было!»

Увы, как ни смотрю, как ни верчу я эту тему и так и этак, словно калейдоскоп, — все известные нам факторы, а также неизвестные, но вполне вероятные отношения неизменно складываются в траурный рисунок. И я не вижу даже самой малой возможности для Прометея обрести хоть немного счастья, не говоря уж об удаче, благодаря женщинам, благодаря их — можем выразиться и так, поскольку речь идет о боге, — особо пылкому религиозному чувству. Между тем обыкновенный мужчина — и чем обыкновенней, тем вернее, — обязательно извлёк бы из всего этого пользу.

Прометей подорвал свой престиж бога в глазах мужчин, ведь между теми, кто приникает к одному и тому же источнику, неминуемо устанавливается некое фамильярное равенство. А оскорблённые женщины делали всё возможное, чтобы оскорбились и их мужья!

Итак, микенские господа увидели: Прометей легкомысленно и, можно сказать, компрометирующим город образом расшвыривает то единственное, что в конечном счёте составляет его собственную осязаемую «позитивную» ценность; тогда они сразу осмелели и изыскали такой способ изъятия железной цепи, чтобы и бога не оскорбить пуще необходимого, и противу закона гостеприимства не погрешить. Никто не потребовал от Прометея: «Остальное извольте тотчас представить в казну!» — о нет! Ему заказали различную храмовую утварь, большие и малые ритуальные предметы, и, конечно же, не иначе как в память и в честь счастливого освобождения титана, в знак вящей их радости, что он живёт в одном с ними городе! Тонко, не правда ли? Воспользовавшись нынешней терминологией, я бы сказал: они учредили орден Великого Огнедарителя, или Микенский орден Великого Бога-Огнедарителя, и попросили Прометея любезно выковать соответствующие побрякушки первой, второй, пятой и так далее степени. Разумеется, из единственно подходящего для этой цели материала. Всё это представляется весьма вероятным: ведь только так они могли, не нанося обиды, выманить драгоценный металл у скомпрометировавшего себя бога, — действуя уже не через жён своих, что всё же чревато неприятностями, а прямо, но с тем, однако, чтобы драгоценность так или иначе осталась в семье.

Очень вероятно, что именно в это время (а не сразу по прибытии в Микены) получил и Прометей собственными руками изготовленный перстень с обломком кавказской скалы — как орден Великого Огнедарителя третьей степени. (Первая степень, надо думать, полагалась мужам, облечённым верховной государственной властью, да и на вторую могли рассчитывать только активные зевсисты, находившиеся на самых ответственных постах.)

Тех, кто желает в моих гипотезах видеть лишь игру фантазии, прошу обратить внимание на следующее: даже если бы я решился безответственно фантазировать на столь серьёзную тему, игре этой преградил бы путь, свел бы её почти на нет ряд строго бесспорных закономерностей!

Ибо, повторяю ещё и ещё раз:

Освобождённого Прометея человечество забыло. И это не просто забывчивость!

Следовательно, освобождённый Прометей не совершил, по-видимому, ничего исключительного, хорошего или дурного, что как-то выделялось бы из обыденного. Ничего такого, чего не помнить нельзя.

Далее: освобождённый Прометей, помимо вещей обыденных, совершал, напротив, такие вещи — либо с ним происходили такие вещи, — которые человечество склонно предавать забвению, забывает охотно и с психологической точки зрения даже неизбежно.

Вот это оно и есть. То, о чём не только не помнят, но что хотят забыть — женщины, мужчины, все решительно, и чем скорее, тем лучше.

Поверьте, с присущей мне, в меня въевшейся строго научной педантичностью я неутомимо рассмотрел, одну за другой, все без исключения возможности, которые хоть как-то могли идти в расчёт. И теперь со спокойной совестью говорю: пока кто-то ещё, действуя в строго очерченных границах имеющихся фактов, существующих закономерностей и необходимостей, не выдвинет новые гипотезы, посрамляющие мою (в чем я весьма сомневаюсь), до тех пор мы должны принять за истину полученные мною результаты.

1) Необыкновенный (искаж. франц.)

600,#links,#footer,#content,#header,400