Иисус в Италии

Любезный Читатель, вероятно, заметил, как охотно я проверяю свои выводы, контролирую себя с разных сторон. В конце концов, я ищу ответ на вопрос, который оставался открытым более трёх тысячелетий, выступаю здесь пионером — надеюсь, это не сочтут за бахвальство, — прокладываю путь. Какой именно путь — вовсе не безразлично. Будет ли он удобен для тех, кто позднее — по следам новых раскопок, владея новыми фактическими данными, — дополнит и отшлифует, уточнит то, что установлено мною? Или это будет тропа, которую — именно в свете вновь обнаруженных фактов — потребуется сперва закрыть, забыть всё начисто и вести исследование уже в ином направлении, опять начать с самого начала? А ещё, по правде сказать, вот какие приходят мне в голову мысли: я сын маленького народа, каждое моё слово должно быть обосновано многократно, ведь даже динамо изобрести легче было Сименсу, чем Йедлику1). Что же тогда говорить о моей теме — стараниях разгадать загадку Прометея, — которую в настоящий момент и в народном хозяйстве-то использовать вроде бы трудно. Нет, нет, мои открытия должны сверхпрочно стоять на ногах!

В том, что касается фактов, моя задача относительно — подчеркиваю: относительно! — несложна. Имеются результаты археологических раскопок, существуют установленные исторические данные и существуют тексты. Сам я защитил диплом по филологии в университете имени Петера Пазманя2) summa cum laude3), после чего в течение академического года слушал лекции во всемирно известной парижской Сорбонне, да ещё записался на летний семестр в Тюбингенский университет, также имеющий большое прошлое. Благодаря покойному другу моему, незабвенному Яношу Хонти4), я порядочно начитан в фольклористике, особенно же в той её части, которая занимается сказкой. Иными словами, я в состоянии, причём довольно доказательно, как уже мог убедиться Читатель, отделить, скажем, повитель стереотипов и наслоений от ствола фактов.

Нет, действительные трудности, возникающие у меня, касаются, повторяю, не фактов, а хронологии. Ведь мифология связывает события между собой лишь от случая к случаю, да и то весьма свободно и недостоверно. Обычно она выделяет какие-то отдельные эпизоды — округленные по типу побасёнок, — а потом вновь бросает их в бездонный океан времени. Объясняют это тем (как делал и я), что человек древности ещё не умел якобы мыслить исторически. Так ли это верно? И только ли в этом дело? Йокаи5), Миксат и их последователи, иначе говоря, те, кого называют обычно «главным хребтом» венгерской прозы, также подают разные эпизоды нашей истории в виде отдельных побасёнок, окаймив их со всех сторон аккуратным рубчиком; а уж они-то достаточно современны и, без сомнения, принадлежат эпохе, отличающейся историзмом мышления. Мы, венгры, проигрывали подряд все войны за последние пятьсот лет. С другой стороны, мы блистательно выиграли много отдельных сражений. Выглядит это всё примерно так: если мы хотим, чтобы не пострадало наше самолюбие, — из всей истории остаётся Браниско6).

Около 1180 года до нашей эры великоахейские бредни рассыпались на Синайском полуострове в прах, утонули в крови. Микены были разгромлены, катастрофически провалились. И Микены же, нам следует это знать, стали питательной средой мифологического предания: действие всей мифологии, можно сказать, разыгрывается в энеолите и бронзовом веке. Сложилась она — в дошедшем до нас виде — позднее, в тёмные столетия, последовавшие за разгромом. Как? Ну, а как должна была она сложиться? В конце концов, нам известно учение психологии об избирательности памяти! Так что возможность тут была только одна, и мы уже указывали на неё неоднократно: Синайский полуостров утонул в тумане, а Троя ярко сияет сквозь века ещё и сегодня. Место мучительной исторической памяти заняли памятные эпизоды, сорванные с нити времени. (Однако не нужно забывать: греки, трезвый и здоровый народ, на протяжении четырёх веков утешая себя мифами за утерю былой славы, одновременно формировали в себе ту реалистическую самооценку, тот действительный патриотизм, с помощью коих вновь вознеслись высоко — гораздо выше Микен.)

Из сказанного понятно, я думаю, как трудно мне связывать разорванную на кусочки нить времени, понятно, почему до сих пор я не раз был вынужден прибегать к вариантам при построении гипотез. Вспомним хотя бы о сомнениях по поводу того, сразу ли по прибытии в Микены обязали Прометея носить пресловутое железное кольцо, или он получил его позднее, как подобие ордена Великого Огнедарителя какой-то там степени.

Впрочем, на сей раз в вопросе хронологии я чувствую себя уверенно. Эпизод в «пещере Фола» непосредственно — или почти непосредственно — предшествовал смерти Геракла; все детали совпадают точно. Прометей тогда жил ещё во дворце — отчасти благодаря авторитету Геракла, отчасти же потому, что к нему там привыкли. Да, он, безусловно, оставался ещё во дворце — ведь он пока не забыт, о нём имеется даже упоминание (впрочем, расплывчатое и искажённое), относящееся к этой поре: в связи с болезнью Хирона. То есть он как личность в то время ещё занимал собою общественное мнение. Правда, жил он в Микенах уже слишком долго, ничем особенным — ни дурным, ни хорошим — себя не проявляя. И к Кузнецу ходил что ни день, можно сказать, примелькался микенскому люду, так что любопытство к его божественной персоне, естественно, начало ослабевать. Но, с другой стороны, кое-какой пиетет в отношении к нему ещё сохранялся: выходил-то он на улицы, надо полагать, не один — власти не могли не обеспечить его приличной свитой; да и Кузнец — по обычаю всех ремесленников, испокон веков оберегающих от публики секреты мастерства, — не стремился выставлять напоказ искусника Прометея, а потому устроил его в дальнем углу двора, у самой стены, где он был хорошо защищён от посторонних глаз. Но главное — бог всё ещё так или иначе оставался обитателем высокого дворца.

Однако не прошло и двух-трёх лет после смерти Геракла, как микенские владыки определили Прометею для жительства некую усадьбу в черте города, впрочем весьма приличную.

Во-первых, Калхант и до сих пор-то едва терпел присутствие «прозорливца»-бога, а престиж Калханта к тому времени поднялся во дворце очень высоко.

Во-вторых, целый ряд «указаний свыше» свидетельствовал, что олимпийцы разгневаны, последствия же их гнева, как известно, ужасны — словом, пребывание во дворце особы «сомнительной репутации» вызывало вполне законные опасения.

Далее: как мы увидим, в эти годы события особенно сгустились, что постоянно требовало важных и сугубо доверительных обсуждений, поэтому присутствие Прометея становилось по-настоящему обременительно. Короче говоря, удаление Прометея, по моим расчётам, должно было иметь место не ранее 1208 года до нашей эры, но и не позднее 1203 года.

Главный же наш аргумент состоит в том, что с этого времени у нас нет никаких, решительно никаких, хотя бы самых расплывчатых или искажённых упоминаний о Прометее! Точнее: об изделиях рук его — приписываемых Гефесту! — упоминания ещё случаются, их даже немало, но имя его, сам он не упоминается вовсе! Следовательно, Прометей жил уже не во дворце, а среди народа. С ним произошло то же, что с Иисусом в Италии. Так тому и следовало быть, ведь мы уже знаем немного этого доброго бога, знаем образ мыслей его и характер.

С точки зрения человека, не сведущего в теологии и опирающегося только на факты, главным божеством итальянцев окажется — не правда ли? — Пресвятая дева. Ей посвящено гораздо больше храмов, нежели Иисусу, перед её изваяниями и живописными изображениями горит гораздо больше свечей, её чаще поминают, чаще обращаются к ней в молитвах. Пожалуй, можно сказать, допустив некоторое преувеличение, что Иисуса они лишь терпят в своём пантеоне, терпят как сына Марии. Боготворят же истинно — и ставят превыше всех потусторонних властителей — её, Santa Vergine. То ли потому, что в эпоху Константина самым распространённым соперником христианства был культ Исиды и искоренить его было невозможно. То ли основываясь на принципе женского начала, гласящего, что «мать — больше, нежели сын». Так обычно это объясняют.

Иными словами — допустим, что спасителем итальянцев, как и всех прочих человеков, был действительно Иисус. Однако факт остается фактом: спасения, насущного спасения от телесных и душевных невзгод итальянцы ищут у девы Марии.

Не будем заходить далеко, взглянем на практические и психологические причины этого. Они лежат на поверхности.

Во всех христианских храмах Иисус присутствует самолично, таинство причастия неизменно сталкивает с ним лицом к лицу. Мария является то малому ребёнку, то старушке, — является изредка, таинственно и, как правило, лишь на несколько кратких мгновений. Иными словами: Иисус — будни, Мария — праздник; Иисус — привычная рутина, Мария — радостная неожиданность; Иисус доступен любому в любое время, ценою исповеди, Мария — редкостный, огромный подарок.

Главное же: Иисус сотворил несколько чудес, но очень давно, ещё при жизни своей; Мария с тех пор сотворила много больше чудес и продолжает творить их до сих пор. Так к кому же предпочтительней обратиться человеку?

Перебравшись из дворца в город, Прометей оказался в том же положении, что Иисус в Италии. С тою разницей, что не имел даже матери — такой, которая бы хоть с помощью семейных связей удержала для него местечко в пантеоне!

С точки зрения владык дворца, это переселение имело свою отрицательную сторону. (Потому-то они и тянули с ним, сколько могли.) К Прометею толпами повалил народ — ведь прежде к нему доступа практически не было. В городе, раскинувшемся за стенами крепости, проживало вдоволь такого люда, который полагал, что помочь ему может лишь чудо. Узналось в народе и про то, что среди прочих ремёсел ремесло врачевания также подарено Прометеем, поползли даже слухи, будто он и мёртвых воскрешать горазд. То ли Афина всей мудростью своей с ним поделилась, то ли сама от него почерпнула то, что умела и ведала. Поэтому мы можем принять за верное, что Прометею, сколько бы ни потерял он при выселении из дворца в престиже своём, всё вернулось сторицей, как только началось к нему всенародное паломничество. По крайней мере в первое время!

При явной щекотливости тогдашней политической ситуации во дворце, как мы понимаем, нимало не обрадовались паломничеству к Прометею. Однако, думается мне, особенно противиться этому властям не пришлось. Как уже столько раз прежде, повезло Атрею и теперь. Прометей не воскрешал из мёртвых, не излечивал неизлечимых больных — он вообще не творил чудес. Если существовал бог, который не творил чудес, то это был именно Прометей. Он дал человеку огонь, поставил его на путь овладения ремёслами, принял за это адские мучения, но чуда не совершал. Более того, можно без преувеличения сказать: всё, что он делал, было направлено против чудес! Ведь всё, что он делал, было нужно затем, чтобы избавить человека от отчаяния, чтобы он не уповал на чудеса, а справлялся своими силами.

В довершение представим себе эти вереницы обездоленных. Чего они просят? Чего просит самый разнесчастный раб?

— Сделай так, господи, чтобы другой стал рабом, а не я, чтоб у меня самого были рабы!

Что мог ответить на это Прометей? Лишь правду: что таким способом уж никак ничего не разрешить. Крепко же поблагодарит бога несчастный за такой ответ! Он-то ведь просит не «вообще» решений — ему важно разрешить единственно свою заботу, сугубо личную и конкретную. А Прометей и тут не унимался, всем и каждому свой заветный вопрос задавал: на что нужен людям огонь? Ему отвечали — исправно отвечали обычное: чтобы обогреваться, пищу готовить, возносить жертвы богам. И видели ясно, недоволен Прометей их ответами. Придурковат он, что ли?!

Вот я и думаю: вмешательства блюстителей порядка там не понадобилось, не было даже необходимости приставить к Прометею секретаршу — чтобы требовала от посетителей отношение с гербовой печатью, заносила в список, выдавала порядковый номер и под конец объявляла, что его божественность отсутствует и приёма нет. Всего только два дня народ валил валом — и вот уже понеслась из уст в уста весть: да ведь этот бог и впрямь не способен распорядиться как следует! Чудеса творить отказывается, странные вопросы задает, просишь его: «Помоги, мне одному помоги!» — не может!..

Пожалуй, остались бы вокруг него больные, да-да, обыкновенные, поддающиеся лечению больные, если бы… если бы Прометей брал у них вознаграждение за труды. Но он от вознаграждения отказывался. Бывает такое. А «за так» — кто ж в него поверит?! Вон сколько в Микенах знахарей и знахарок, но даром никто не лечит!

Однако оставим теперь ненадолго Прометея, рассмотрим те политические события, которые по весомости своей и густоте могут также сыграть существенную роль при решении нашей загадки. (И вновь заранее прошу любезного Читателя простить меня, ибо вынужден, исключительно ради полноты картины, воспроизвести здесь с профессорской педантичностью ряд событий, известных всем и каждому по крайней мере столь же хорошо, как и скромной моей особе.)

Прежде всего бегство Гераклидов. На первый взгляд дело не столь уж важное: взрослые — способные носить оружие — сыновья Геракла жили не на Пелопоннесе; младшие, дети Деяниры, также проживали в северной Греции. О ком же может идти здесь речь? О нескольких подростках — их матерей мы не знаем, — которые воспитывались в Тиринфе под присмотром Алкмены. Атрей дал приказ схватить их, но карать, возможно, и не собирался. Скорее всего, они могли бы послужить заложниками, стать предметом переговоров, сами же по себе особой ценности для Микен не представляли. Однако их бегство воспринято было как пощёчина. Теперь это уже вопрос престижа, то есть вопрос власти, а значит, политическое дело первостепенной важности! Побег означал, во-первых, что и в Аргосе имеются ещё сильные сторонники Геракла. В конце концов, вовремя предупредить разыскиваемую семью, спрятать, затем посадить на корабль и отправить в Афины — для этого одного верного друга мало, необходима серьёзная организация! Во-вторых, Афины! Конечно, Тесей был предельно вежлив, он отговаривался тем, что его город по статуту — азилум7) для всех, поэтому он весьма сожалеет, но предпринять ничего не может — у них ведь законность и демократия! Как же, как же! Только куда девается эта законность и демократия и вообще все их статуты, стоит Тесею чего-то пожелать! Нет, Тесей попросту бросает Микенам вызов. Атрей знал про Афины всё, что было ему нужно, но тут дело другое — это уже открытый разрыв. Значит, Афины считают, что так сильны? Или что Микены так обессилены? Что ж это будет, если так пойдет дальше?

Последовала война эпигонов. Столкновение давно назрело, так что упрямство Тесея только подлило масла в огонь — надо было действовать безотлагательно! Фивы тоже участвовали в сговоре у «Фола», Фивы — родина Геракла, там установили его изваяние, воздвигли храм, ему посвящённый, что ж, придётся их проучить! Завладев Фивами, Микены получат ключ к Аттике, ко всей средней и северной Греции! А Фивы — слабое место. Не случайно сыновья погибших героев — тех, что «Семеро против Фив», — воспитывались в Аргосе. («Право убежища», не так ли?)

Итак, любезный Читатель видит: когда Геракл порвал с Атреем, речь шла не только о внешней и военной политике, но и о самом понимании зевсизма! По Гераклу, правильная, принципиально зевсистская позиция состояла в том, чтобы Микены всеми силами поддерживали Креонта, который в отсталых Фивах создавал царство нового типа, преодолевая весьма упорное внутреннее сопротивление. Им следовало также поддерживать всеми силами Тесея. А тем временем навести порядок в собственном подворье, например в Аркадии! Позаботиться об экономическом и духовном подъёме аркадцев, не закрывать глаза на их антизевсистские людоедские обычаи и, уж во всяком случае, не потворствовать им только потому, что они — хорошие воины!

В толковании же Атрея зевсизм прежде всего — могущество Микен. Напрасно объяснял ему Геракл, что здесь нет противоречия. Что искреннее приятие зевсизма народами, перестройка государств на его основе вернее всего обеспечат Микенам надёжных и преданных союзников. Что же такое могущество, если не это? Однако Атрей понимал могущество иначе. (Словно видишь политику нынешнего Китая.) С аркадскими племенами всё в порядке, пусть себе едят, что им нравится, лишь бы безоговорочно подчинялись Микенам! (Не пройдет и полутора десятилетий, как Агамемнон по их требованию согласится даже на человеческую жертву, пожертвует собственной дочерью! Действительно ли он принесет её в жертву или только сделает вид и даст ей возможность бежать? Мы никогда точно не узнаем, что случилось с Ифигенией.) А вот Креонт самостоятельничает, Тесей и вовсе сопротивляется в открытую! Их необходимо сломить!

Креонта нужно свалить — рассуждал по-зевсистски Атрей, — свалить хотя бы ценой сговора с заклятым врагом зевсизма Тиресием, этим религиозным реликтом, законсервированной окаменелостью былого.

Заварили, по правде сказать, такое грязное дело, что даже Алкмеона, предводителя эпигонов, удалось втянуть в войну лишь обманом, с помощью его подкупленной матери. Первую войну против Фив Микены официально ещё не поддерживали. Тидея, как мы знаем, они вежливо выпроводили, даже не позволили вербовать у себя воинов. Но теперь эпигонов снаряжали уже сами Микены, дали и войско. И всё-таки поначалу победа была как будто бы за Фивами. То ли потому, что у Алкмеона душа не лежала к этой войне, то ли Фивы не представляли для эпигонов интереса, не считая давно уже остывшей мести (Фивы представляли интерес только для Микен); факт тот, что фиванцы чуть не при первом налёте эпигонов жестоко их разбили, а Эгиалей, сын Адраста, одного из прежней семёрки, тут же и погиб.

И что же делает Тиресий? Он пророчествует: Фивы устоят лишь до тех пор, покуда жив хоть один из первой семёрки героев. Однако в живых из той семёрки оставался к этому времени только Адраст. Теперь же, узнав о смерти сына, скоропостижно умирает и он. Итак, Фивы обречены, спасайся, кто может!

И одержавшие победу фиванцы под покровом ночи покидают город! Даже Креонт — а что ему оставалось? — ушёл вслед за своим народом.

На следующий день ошеломлённые эпигоны вступили в безлюдные Фивы, разграбили дома, срыли стены и подожгли город.

Это и для нас серьёзный урок. В политике можно, а зачастую необходимо идти на компромиссы. Но в принципиальных вопросах компромиссу нет места! Креонт, рассуждая так: если Тиресий чем-то поступится, уступим и мы, — сохранил за ним его руководящую позицию; условие же было только одно — не возбуждать народ против него, Креонта, как некогда против Эдипа, не рассматривать его царскую власть как временную, принадлежащую ему лишь как мужу верховной жрицы-царицы. Креонт полагал, что делает тем самым уступку свободе совести и вероисповедания. Роковое заблуждение!

Мы обеспечиваем нашим согражданам свободу вероисповедания. С марксистской точки зрения это попросту обязательный компромисс. Мы даём государственную субсидию для обучения священников, содержим церковь. Это — допустимый компромисс. Но представим себе, что мы терпим на высшем церковном посту фанатически враждебного нашему строю клерикала, мнящего себя «homo regius»8), «законным», «легитимным» обладателем верховной власти, — этакого Йожефа Миндсенти! Каковы бы ни были ответные уступки! Между тем Креонт совершил эту ошибку. Не смею слишком строго осуждать его, поскольку не знаю всех обстоятельств, быть может лишивших его свободы выбора. Одно очевидно: Тесей не потерпел бы Тиресия в Афинах.

Правда, Тесей тоже пал. Но по крайней мере не так позорно, не так глупо.

(Не думаю, впрочем, чтобы Тиресий был сознательным, откровенным предателем, подкупленным агентом Микен. Ведь он «язычник», он, конечно же, ненавидел зевсистские Микены. Нет, Тиресий был попросту незадачливый старый дурень. Но вот знаменитое «пророчество» по всем признакам нашептали ему микенские агенты.)

Однако прямой выгоды от захвата Фив Микенам было немного. Фивы — единственный греческий город, не принимавший участия в Троянской войне. (Потому-то в своё время именно здесь похоронили Гектора, достославного троянского героя, которого почитали и греки.) Почему не участвовали в войне Фивы? Потому что Фив не было. После учинённого эпигонами разгрома Фивы отстроились вновь лишь во время Троянской войны или даже после неё.

Вместе с тем гибель Фив открыла Атрею путь на Афины. Прежде всего на Афины, но также и на другие города, входившие в «союз Фола» (назовём его так), вообще на центральные и северо-западные районы, занятые дорийцами.

По совету Атрея Эврисфей опубликовал мирное воззвание: он не рассматривает как врагов своих города средней и северной Эллады и желает всего-навсего выдачи Гераклидов, где бы они ни находились. Получалось так, словно миру и единству эллинов угрожают только и единственно сыновья Геракла.

Воззвание затрагивало также и дорийцев: среди них жил и занимал высокое положение в войске Гилл. Дорийцы обратились к оракулу. (Традиция и на этот раз спешит сделать рекламу Дельфам. Не думаю, однако, чтобы дорийцы в этой ситуации отправились именно в Дельфы; гораздо вероятнее, что они обратились по-соседски в Додону, где оракул был и более древний и в те времена ещё более почитаемый. Да и самое предсказание по характеру своему скорей пристало Додоне.) Ответ был получен такой: дождитесь третьего плода, и Пелопоннес станет ваш; если же нападёте раньше, будете побиты.

Поэтому дорийцы — временно — отступились от Гераклидов и следом за ними так же повели себя все бывшие в союзе с Гераклом цари. Правда, они не выдали Эврисфею сыновей Геракла, но попросили их покинуть город вместе со всеми близкими. Только Тесей оказался на высоте: он принял всех Гераклидов к себе. (Военной помощи, судя по всему, не оказал им и он, просто предоставил убежище.)

Эврисфей после этого пошёл на Аттику войной. И опять Атрею неслыханно повезло: в битве при Марафоне Эврисфей был убит. Он пал — быть может, от руки самого Гилла, — и, как ни странно, ахейцам не удалось отбить даже его труп. Они вынуждены были терпеть издевательства противника над их мёртвым царём, видеть, как, отрубив ему голову и насадив её на пику, ахейцы9) торжественно отнесли её в Афины и там выставили на позорище — врагам в устрашение — на городской стене. Теперь Атрей мог воссесть на микенский престол уже как законный царь. Подозрительное везенье! Особенно если вспомним, что все последующие битвы не только с крошечным войском Гераклидов, но и с дорийцами ахейцы выиграли шутя! Представить себе всё происшедшее можно, мне кажется, только таким образом: прежде всего Атрей убедил Эврисфея, что он должен лично возглавить поход против бунтовщиков, это вопрос престижа! Затем — что неудобно ему выступить против малочисленного «семейного» отряда Гераклидов с большим войском: города средней и северной Греции могут усмотреть в этом угрозу и вновь вступят друг с другом в союз против Микен. (Это подтверждается, по преданию, и последними словами Эврисфея: он всегда был Афинам добрым другом, таким останется и в потустороннем мире, враги же его — только Гераклиды.) Атрею важно было убрать с дороги Эврисфея. Не только затем, чтобы в сложившемся политическом положении своё сомнительное общественное положение «дядюшки» сменить на царский трон. Но главным образом затем, чтобы внести ясность в вопрос о наследовании престола: микенский трон (а к тому времени это был уже объединённый трон городов Арголиды) унаследуют не Гераклиды и не какой-нибудь отпрыск Эврисфея, а только Агамемнон!

Дорийцы поняли додонский оракул буквально. Дождались жатвы третьего года и — по моим расчётам, в 1205 или 1204 году до нашей эры — обрушились на истмийскую линию укреплений. Сражение было проиграно, Гилл погиб. Заключая мирный договор, дорийцы поклялись, что в течение пятидесяти лет их нога не ступит на подвластные Микенам земли.

(Кстати сказать, здесь впервые отчётливо проступает роль «дикарей в свиных шкурах» в военной политике Микен. Битвой руководил — в качестве военачальника Атрея — тегейский царь Эхем, он же победил в поединке самого Гилла. Племена Аркадии, как мы знаем, жили ещё в каменном веке, металлоплавильного дела не знали, во время Троянской войны даже корабли свои получили от Агамемнона числом восемьдесят штук. Этого же происхождения, надо полагать, их наколенники, щиты, шлемы, оружие из металла. Зато дикая, жадная до добычи орда весьма годилась Агамемнону для войны. Даже если варварские обычаи аркадцев оскорбляли вкус и принципы этого записного зевсиста.)

Итак, дорийцы отступили. Истмийская оборонительная стена оказалась неодолимой, а вновь созданная пелопонесская армия великолепно выдержала крещение огнём. Атрей торжествовал.

Теперь очередь была за Афинами — последним препятствием к утверждению панэллинского единства под эгидой ахейцев.

Благодаря Тесеевым реформам Афины за полтора-два десятилетия ликвидировали своё вековое отставание. Из жертвенного святилища Афины превратились в многолюдный, хорошо укреплённый город. Наши источники свидетельствуют о том, что самым многочисленным из трёх сословий очень скоро оказалось сословие демиургов, следовательно, Афины стали городом ремесленников. Расцвели и такие ремёсла, о которых жившие натуральным хозяйством ионийцы прежде, может быть, только слыхали. (Это понятно: правом убежища здесь легче всего было воспользоваться тому чужеземцу, чьи голова или руки были способны к чему-то. И среди рабов многие владели хоть каким-нибудь ремеслом — эти, как видно, в процентном отношении обладали и большей «бегучестью», то есть передвигались свободнее — да и ловчее, — чем те, кто был накрепко привязан к дому или к земле.) Тесей перестроил хозяйство, введя в оборот деньги, а это означает, что Афины стали принимать участие в мировой торговле. Укрепил он и внешнеполитические позиции своего государства: в средней и северной Греции лишь общество дорийцев имело похожую организацию и обладало тою же силой — с ними-то и завёл дружбу Тесей. В войну, да и то оборонительную, вступил, насколько нам известно, только однажды — с амазонками, явившимися отомстить за Ипполиту, — но то была, можно сказать, бескровная война, быстро окончившаяся миром. В деле Гераклидов Тесей был непреклонен, что, однако, вовсе не означает, будто он вообще враждовал с Микенами. Напротив, именно он поставил точку на долгих распрях, разрешив за совещательным столом долгий спор о границах и с помощью пограничных своих столбов на столетия вперёд обозначив, до коих пор простирается Пелопоннес и где начинаются владения Афин. Он не стремился завоёвывать территории, а собирал в Афины людей — как можно больше трудоспособных людей.

Самым богатым слоем населения Тесеевых Афин были — по свидетельству Плутарха — земледельцы. Следовательно, Тесей не только упорядочил систему землевладения, но — используя благоприятную конъюнктуру — заботился о возможно быстрой модернизации сельского хозяйства Аттики и связанных с ним промыслов (виноделия, сбивания масла, сыроварения, вяления мяса). Очевидно, что при старых порядках, без осуществлённой Тесеем революции подобный экономический расцвет в Аттике не наступил бы.

Всё это верно, однако планы Тесея имели весьма и весьма дальний прицел. Он посадил такое дерево, плодами которого афиняне могли, правда, лакомиться уже и при нём, но насытиться ими по-настоящему доведётся лишь внукам. А пока большую часть доходов населения поглощало неслыханное по размерам и темпам общественное и частное строительство, серьёзные капиталовложения для развития различных промыслов и ремёсел, расходы на оборонительные мероприятия. Позволю себе смелость высказать такое предположение: вполне вероятно, что и денежное хозяйство Тесей ввел, не в последнюю очередь, потому, что меновой рынок нелегко подвигнуть на жертвы, как и осуществлять сбор десятины натурой. Многие, очевидно, пустились в спекуляцию продуктами питания, сырьём — в первую очередь строительным, — цены подскочили. Несомненно, городская жизнь в Афинах привела к возникновению такого рода новых потребностей, каких ионийцы прежде не ведали.

Мы знаем, насколько неустойчив индекс дохода как экономический показатель, насколько он постоянно нуждается в обновлении. Сегодня уже при подсчёте затрат, необходимых венгерскому рабочему для восстановления его рабочей силы, мы должны учесть и телевизор, и холодильник, завтра — цветной телевизор, малолитражный автомобиль. Нельзя также провести пересчёт на хлеб и мясо, потому что и здесь придётся включить — вместо прежней крестьянской хатёнки под соломенной кровлей — просторную виллу с ванной комнатой под шатровой крышей, бытовые электроприборы, а там, пожалуй, уже и собственный фургон. Прежняя и новая жизнь афинян в цифрах была несопоставима. И хотя афинский гражданин жил теперь в совершенно иных условиях, то есть на таком уровне, который был много выше уровня жизни прежних князьков на их хуторках-усадьбах, он вел счёт только тому, сколько чего отбирает у него государство, сколько ему нужно ещё приобрести, денег же вечно не хватает. Ведь какая везде дороговизна!

Конечно, во времена натурального хозяйства — в урожайные годы! — питание обходилось людям дешевле и было обильнее, чем теперь, в городских условиях. Ну, а недовольные, разумеется, держат в памяти только урожайные годы.

Не следует забывать также и о власти привычки! Афины Тесея были совсем новёхонькие. У всех на зубах ещё скрипела пыль недавних застроек.

Наконец, не будем обелять и Тесея: чтобы проводить в жизнь свои планы — иначе-то дело не шло! — он прибегал в основном к весьма жёстким автократическим методам. Он и убеждал, и поучал, — а как же, а как же! — однако всегда имел за спиной спаянное в амазонской войне, преданное ему войско. Да ведь я уж писал: немало крови — зачастую и вовсе безвинной — пристало к его рукам.

Параллельно с обогащением и цивилизацией население Афин всё более остро испытывало потребность в демократии. Точнее: демократизм принадлежал к самой сути Тесеевой революции, без демократии в новом обществе закономерно должны были возникнуть роковые внутренние противоречия.

Но ведь Тесей был демократом! Именно он, опередив всех, опередив свою эпоху, ввёл в Греции первую демократическую конституцию!

Да, Тесей был демократ. В принципе. Мы знаем, что это такое.

Тесей недостаточно верил в прочность собственного своего творения. И не мог освободиться от своих первоначальных — и вначале, вероятно, необходимых — методов. Поэтому немало афинян считало Тесея властолюбивым маньяком, лицемером-макиавеллистом.

Итак, в Афинах существовала оппозиция Тесею. Правда, неорганизованная, пока лишь потенциальная оппозиция.

На этом и основывал свой план Атрей. В самом плане, на мой взгляд, явно чувствуется рука Нестора. Проявляя чрезвычайную осторожность, Микены старательно держались в стороне от его осуществления. Целиком возложив это на Спарту, на дом Тиндарея.

На Спарту, которая к этому времени по всем признакам «обошла», а возможно, и сожрала, Амиклы, став одним из сильнейших городов Юга. На дом Тиндарея, с которым Микены уже породнились. (Старшая дочь Тиндарея Клитемнестра по любви вышла замуж за Тантала из Писы. Но Агамемнон с превосходящими силами — подло и хитро — напал на Пису, предал мечу всех домочадцев Танталовых, захватил Клитемнестру и сделал её своей женой. Всё это — с ведома и благорасположения как Атрея, так и Тиндарея. Не понравилась эта история одной Клитемнестре. Но кто ж её спрашивал?!)

Разглядеть всё как следует нам на этот раз нелегко, очень уж мало вещественных данных в нашем распоряжении, письменная же традиция родилась лишь четырьмя-пятью столетиями позже самых событий. Как если бы сегодня кто-то затеял написать историю короля Матяша, опираясь только на то, что сберегла народная память. Но тут хоть всё-таки король Матяш! Афиняне же всегда не без неловкости, что греха таить, вспоминали Тесея. Даже после его реабилитации. Ведь не случайно сын Посейдона официально так никогда и не был объявлен богом. Не случайно восьмое июля, праздник Тесея, — разумеется, государственный, большой государственный праздник, а как же! — был всё-таки праздником рабов и тех, кто добывает хлеб своими руками, а не людей из хорошего круга. Когда память тревожима совестью, человек невольно ищет себе оправдание, подбирает «причины». Потому-то и наслоилось такое множество глупейших, немыслимых легенд на образ стареющего уже Тесея. Например, он будто бы похитил двенадцатилетнюю Елену и даже изнасиловал её. Клевета. Этот вариант предания мы можем попросту отбросить. Тесею было уже около пятидесяти, в его доме только что разыгралась чудовищная трагедия — самоубийство Федры, смерть Ипполита, да ещё во исполнение отцовского проклятия. Право же, Тесею было не до девочек, не до похищений. К слову сказать, Елена и не была в то время такой уж маленькой девочкой — ей стукнуло, по моим подсчётам, пятнадцать лет. «Опасный возраст — что у лошадей, что у девиц». Более достоверные источники свидетельствуют: пятнадцатилетняя Елена была не только прекрасная и рано созревшая, но также весьма кокетливая особа; Тиндарей заметил её заигрывания с воспитывавшимся у него во дворце юным родственником и решил срочно отослать дочь из дому, так как имел в связи с ней определённый план: «Нет уж, ещё одному дурацкому браку по любви в нашей семье не бывать!» И он отправил дочь в Афины, к Тесею.

Пожалуй, история с юным родственником не выдумана.

Однако девушку отправили именно к Тесею неспроста. Насчёт женщин про Тесея шла очень и очень дурная — «дурная»? — слава.

Тесей, однако, разглядел подвох. Маленькая Елена весьма серьёзно отнеслась к напутствиям отца и перестаралась. Тесей ни единой ночи не позволил ей провести в Афинах. Он поручил девушку своей матери Этре и без промедления тайком отослал её в Афидны. Хотя принял и содержал с почётом, какой и подобает царской дочери.

Насколько же он оказался прав! Не прошло и двух недель, как вслед за Еленой появились в Афинах — с многочисленной свитой, целым отрядом — Кастор и Полидевк.

Афиняне долгие столетия любовно хранили память о пресловутом посещении их города Диоскурами. Получается как-то странно: воспоминания о Тесее, основателе города, выглядят очень двусмысленно; зато двум спартанским хулиганам — иначе их не назовёшь! — один из которых даже не божественного происхождения, буквально поклонялись, возводили храмы, устраивали празднества, не позволяли набросить на них хотя бы малую тень нравственного осуждения. Согласен, тут сыграло роль развернувшееся позднее афинское мореплавание, когда город-полис превратился в первостатейную морскую торговую державу и почитание святого, оберегающего моряков, приобрело особую важность. Вопрос только в том, как и почему их обожествили вообще, почему отдали им во владение такое значительное созвездие!

Они были первоклассными спортсменами, но самого дурного толка: не спортсмены, а «звёзды». Им всё можно! Похищение женщин — одно такое похищение они устроили даже посмертно! — ограбления, поджоги, всё на свете. Существует документально обоснованное подозрение, что состояние Елены — её сталлум верховной жрицы — досталось ей благодаря тому, что старшие её братья попросту похитили двух действительных верховных жриц. Но зато лошади Кастора выигрывали на всех международных состязаниях подряд (существенно, не правда ли?), а Полидевк — поскольку Геракл числился в другой весовой категории, да уже почти и не выходил на ринг, — слыл непобедимым чемпионом. Похоже, что те, кого люди вздумают однажды боготворить при жизни, сохраняют иной раз своё положение и после смерти. Единственная известная нам хорошая их черта, что они — сразу видно, воспитание Тиндарея! — бесконечно преданны были друг другу. «Всё — ради семьи!»

Тиндарей заботился, между прочим, и о рекламе, так одевал-снаряжал всегда сыновей, что это уже равносильно нынешнему publicity10). Вот и сейчас: одинаковые белые туники, пурпурные плащи, серебряные яйцеобразные шлемы, украшенные золотыми звёздами, великолепные белые кони, запряжённые в одинаковые боевые колесницы. Так вступили они в Афины во главе не менее расфранченной почётной свиты.

Факт тот, что два богатых и легкомысленных юноши внесли весёлую праздничность в пуританские будни строящихся Афин. Им хотелось показать этой развивающейся стране, что такое настоящие, истинно великие культура и цивилизация. Они планомерно работали над созданием собственной популярности и приобретением как можно большего числа друзей. Организовывали грандиозные народные празднества, игры, устраивали публичные жертвенные трапезы — по-нашему выражаясь, банкеты — и вообще сорили деньгами. По преданию, они привезли с собой и Менестея, отца или деда которого отец Тесея в своё время отправил в изгнание. Вероятнее другой вариант, а именно что Тесей сам призвал Менестея гораздо раньше и теперь — не зная, как ещё использовать этого молодого человека, смазливого и неглупого, но гуляку и авантюриста, — поручил ему быть проводником в Афинах двух его юных гостей. На это он ещё, пожалуй, сгодится! И правда, «работа» пришлась Менестею по нраву, да и Диоскурам он подходил как нельзя лучше. Они сделали всё возможное, чтобы наряду с ними популярность досталась и ему. Кстати, греческая историография называет Менестея «первым демагогом». Демагоги, как мы знаем, были противниками пелопоннесской войны, пораженцами, желавшими мира любой ценой, даже ценою владычества Спарты. В определённом смысле — хотя самый ярлык здесь анахроничен — Менестей действительно первый демагог: ради личной амбиции он согласился быть тайным проводником микенской политики в Афинах.

Заговорщики играли одновременно на двух струнах. Эвпатридам напоминали, какого могущества лишил их Тесей. «Подумаешь — эвпатриды! Тоже мне звание! Только и можете, что танцевать под дудку Тесея! Припомните: это ли он сулил вам?» Беседуя с бедняками, вспоминали Золотой век, девственно-чистую сельскую идиллию. «Утречком только что выдоенное козье молоко… а даже если совсем ничего не было, в лесу всегда сколько угодно сладкого мака, притом задаром… о блаженная простота, о потерянный рай!» Пахарям бередили душу микенскими рыночными ценами: «…а уж если бы вы сами отвозили туда своё добро, если бы ещё город не грел на нём руки!» Ремесленникам говорили: «А какой бы вы имели барыш, если бы Афины включились в подготовку войска! С такими-то золотыми руками!» Воинам нашёптывали: «Да ваше жалованье за десять лет в сравнение не идёт с добычей, захваченной в одном-единственном славном сражении!» И на всё отвечали: «Ну, у нас-то, в свободном мире… мы, свободные мужи…» Вслух же громко твердили только, что единственная цель их приезда — получить посвящение в элевсинские мистерии; но Тесей, как видно, истинно греческих юношей не почитает так, как Геракла, пришельца без роду-племени. А ведь какие они настоящие, искренние друзья Афинам! Да разве Геракл устраивал для афинского народа такие празднества?! И опять после каждого слова: «О великоэллинское братство!»

Когда же почва наконец была хорошо подготовлена, в один прекрасный день они, сопровождаемые Менестеем, стали вдруг метаться по городу, взбешённые, в растерзанных одеждах: «Убийца, деспот, кровопийца! Тесей надругался над нашей сестрёнкой! Афиняне! Вспомните о ваших сёстрах, дочерях, невестах! Мы требуем удовлетворения!» Поднялась страшная буря.

Тогда Тесей отправил их в Афидны, и тамошний люд в один голос подтвердил: Елена живёт у них с самого первого дня под наблюдением Этры. Тесей даже не навестил её ни разу. Какой чудовищный провал! Со злости Диоскуры истребили всех жителей селения — «подлые сообщники!». Елену же вместе с Этрой отправили домой, в Спарту11).

Узнал ли афинский народ, как умно перехитрил Тесей коварных ахейцев? Какое! К тому времени уже все Афины бушевали на улицах и ничего не слышали из-за собственных воплей: «Все эллины — братья!», «Долой деспота!», «Тот, кто эллин, будет с нами!»

Короче говоря, с помощью микенских козней консервативная партия — объединившая главным образом бывших царьков и люмпеновские элементы — свергла Тесея за несколько часов. Как случилось, что умный и решительный Тесей не реагировал вовремя? Быть может, что-то отвлекло его внимание от этих событий? Согласно одному варианту легенды, он как раз в это время отбывал четыре года в Тартаре. Более вероятно другое: Тесей был болен. Душевно болен после недавней семейной трагедии. Но что же его войско? Войско готовили к защите Афин, а не к гражданской войне. Возможно, какая-то часть его поддалась обработке Диоскуров. «Мы же не против Афин боремся, только против Тесея! Афиняне наши братья!» Тесей даже не принял всерьёз вспыхнувшее возмущение: «Надругательство над Еленой?» Да вся история вот-вот лопнет как мыльный пузырь. То-то будет смеху!

Случаются и такие ошибки.

Прежде всего Тесей перевёл в безопасное место, на остров Эвбея, домочадцев своих и ближайших сотрудников, затем и сам сел на корабль. Как говорят, он торжественно проклял Афины с горы Гаргетта. Какое — проклял! Просто сказал то, что сказал бы любой другой на его месте:

— Вы ещё будете слёзно молить меня вернуться!

Так, вероятно, и произошло бы. Однако на море поднялась буря, и Тесей нашёл убежище от неё на ближайшем острове Скиросе. Тем более что этот остров был, собственно говоря, владением его семьи, полагался лично ему по наследству, управляющим же был там некто по имени Ликомед. Нетрудно догадаться, что Тесей за последние десятилетия не слишком много внимания уделял своему имению. Нетрудно догадаться также, что Ликомед, как это с управителями бывает, давным-давно считал остров своей собственностью. К тому же был, по слухам, приятелем Менестея. Во всяком случае, очень хотел потрафить новому царю. Да и вообще, ощущая себя крупным землевладельцем, тянулся к эвпатридам и с неудовольствием смотрел на новый уклад жизни в Афинах. Под предлогом, что с вершины ближней скалы хорошо видно всё владение, он подвел Тесея к самому краю и как бы невзначай столкнул вниз, а потом объявил, что гость его выпил лишнего за обедом, после обеда же решил прогуляться, и вот, с похмелья закружилась голова. Столетия спустя афиняне объявили вопросом национального престижа перенесение земных останков Тесея с острова Скироса домой. С великой помпой в Афинах сооружена была роскошная усыпальница, однако, по правде говоря, и по сей день неизвестно, действительно ли кости Тесея обнаружены были в том месте, которое будто бы указала им птица.

В Афинах же воцарился Менестей. Вскоре он поведёт под Трою афинский флот. Ибо Афины стали вассалом Микен.

Однако под Троей мы видим и сыновей Тесея. Там же и Ахилл, сын Пелеев, с его мирмидонцами. Причём как раз история с Ахиллом показывает: кто не шёл добром, того принуждали.

Ибо после того, как пал Тесей, на эолийской и ионийской землях уже ничто не препятствовало великоахейским планам. Атрей торжествовал.

Что же, подождём конца!

Конечно, всем нам ясно: посреди столь бурно развивающихся событий общественному мнению недосуг было заниматься ещё и Прометеем. На улицах к нему привыкли: утром идёт из дворца, вечером возвращается во дворец, с ним здороваются, он отвечает, всё обыкновенно. «Вон бог идёт, что у Кузнеца работает». «Тот чужеземец, что у Кузнеца работает». «Тот, что у Кузнеца работает». И вид у него, как у всех, и одежда чистая, будничная, только и разницы, что и на теле и на тунике, там, где не прикрыто кожаным передником, видны пятнышки — следы ожогов. Но тут уж и вовсе нечему удивляться: «у Кузнеца ведь работает».

Да, мы можем считать за верное: Прометей работал у Кузнеца. Это подтверждается вещественными доказательствами. Теперь, когда не мешали придворные занятия во дворце и когда отступились толпы больных, толпы жаждавших пророчеств и чудес, бог, по всей вероятности, что ни день, с утра до вечера работал у Кузнеца. И работал много. Стоит припомнить хотя бы творения «Гефеста» той поры, о которых упоминают Гомер и другие источники, — и этого уже немало; а ведь речь идёт об истинных шедеврах ремесла, о художественной работе высокого класса. Притом источники, несомненно, перечисляют далеко не всё. Обычно в них по совершенно другому поводу, a propos12), так сказать — то есть, по сути дела, случайно, — вдруг упоминается: «Доспехи, что были на нём, выковал чудо-кузнец, Гефест, сын Зевесов». Источника, в котором бы говорилось: «Гефест же выполнил из металла следующие изделия», и затем перечислялось бы всё подряд, — такого источника у нас нет. Так что на самом деле Прометей сработал гораздо больше божественно прекрасных изделий, чем упоминается в источниках.

(Ad vocem13), о «Гефесте». Просто уму непостижимо: неужто никого никогда не поразило, что на протяжении долгих тысячелетий колченогий олимпиец ни прежде, ни потом не работал по заказам смертных, что все, с его именем связанные творения, от шлема Геракла до щита Ахилла и доспехов Мемнона, приходятся общим счётом на два примерно десятилетия? Притом два десятилетия, следующие непосредственно за освобождением Прометея?! Ведь это бросается в глаза, буквально вопиёт!

Но в таком случае почему «Гефест»?! Несправедливо и к тому же отдаёт безвкусным снобизмом. Торгашеским снобизмом.)

Итак, Прометей работал, много работал на микенского Кузнеца, и притом — даром. В конечном счёте, что же, — у него был дом, сад, обслуга и приличное ежегодное пособие из государственной казны. Особых потребностей, насколько нам известно, за ним не числилось. Ему нужна была работа, а не плата.

Что для Кузнеца было весьма небезразлично.

Ведь чем жил микенский Кузнец?

Своим трудом, ответил бы человек наивный, например историк.

Однако я пристально изучил этот вопрос с привлечением широкого круга лучших специалистов — наших венгерских ремесленников-частников — и пришёл к следующим выводам.

Кузнец жил, разумеется, обработкой выданного ему металла, то есть действительно жил своим трудом. Если можно назвать это жизнью.

Жил он также трудом помощников своих, главным образом трудом предоставленных в его распоряжение рабов. Если опять-таки это можно назвать жизнью, поскольку за использование рабочей силы с него взимали высокие налоги.

Кузнец покупал металл на чёрном рынке у людей, оказавшихся в стеснённых обстоятельствах, это был уже его собственный металл, из которого он и выделывал, тоже для чёрного рынка, различную утварь, этим он жил.

Кузнец знал множество трюков, с помощью которых умудрялся экономить выделенное ему сырьё. Сэкономленный металл шёл на изделия для левой продажи, на это он тоже жил. Очень любил, например, работать со сплавами. Если заказывали электрон, золота использовал больше, а серебра меньше — главное, чтобы общий вес выходил какой нужно. (Серебро, как мы знаем, тогда ценилось выше. Кстати, припомним: всё это было за добрых тысячу лет до Архимеда!) Весьма уважал облицовочные работы, где вес использованного металла установить невозможно. Так, на форштевнях военных галер по кромке припускал меди потолще, середину же обивал совсем тонким слоем. Кто его выведет на чистую воду? А ведь таких заказов сверх головы, но помалу да помалу и птичка гнездо свивает!

Главное же: у Кузнеца были приходящие работники, — вот этим-то он и жил.

Таким приходящим работником был Прометей. Работником, идеальным по многим причинам. Во-первых, у него имеется государственная рента — профсоцобеспечение, — во-вторых, он любитель, дилетант, работает не за деньги. А значит, Кузнец не обязан заявлять о нём, платить за него налог. Да если бы и обязан был! Работает-то он для самых высших кругов — и где тот народный контролёр, у которого хватит духу совать нос в такие дела! (Если вообще в Микенах хоть один народный контролёр куда-нибудь совал нос!)

Наконец, Прометей делал исключительной красоты вещи, в прямом смысле слова — «божественные вещи». И Кузнец на этих «божественных вещах» божественно наживался. Ибо нетрудно догадаться: все хотели иметь их — для себя, для мужа, для сына. «Все» — примерно в том же смысле, в каком у нас «все» желают иметь машину западной марки. Поэтому Кузнец мог оценивать работы Прометея как бог на душу положит.

Теперь, скажет любезный Читатель, я мог бы хоть и вовсе отложить перо, закончить свой тяжкий многолетний исследовательский труд: «И с тех пор работал Прометей у Кузнеца, жил тихо да мирно, пока не умер». Ибо жизнь титана в тех обстоятельствах, с которыми мы только что познакомились, и в самом деле могла продолжаться уже спокойно, без конфликтов.

Так нет же. Увы, нет, я и по этому вопросу консультировался с самыми выдающимися — действительно, выдающимися — специалистами, придя в результате к следующему выводу.

Прометей неминуемо, иначе говоря, закономерно, оказался в конфликте с Кузнецом по трём вопросам сразу. Столь же закономерно назревал между ними ещё и четвёртый конфликт, в котором заложена развязка нашей истории. Слово «закономерно» подчеркиваю, ибо с этого момента ввиду отсутствия достоверных документов нам придётся делать выводы, опираясь только на непреложные закономерности.

Итак, посмотрим!

В Микенах известно было довольно широко, какие чудеса творит Прометей в мастерской Кузнеца. Знали это решительно все, в том числе и те, кто никогда бы не приобрёл изделия Прометеевых рук для себя. Люди, вообще говоря, только одно предпочитают собственной работе: смотреть, как работают другие. Даже если речь идёт о такого рода деятельности, которую человек, по трезвом размышлении, и правда охотнее выполнял бы сам. Так что вокруг Прометея всегда крутились «болельщики». Один заглянул вроде бы поговорить насчёт заказа, другой зашёл к Кузнецу по-соседски, что-то продать, о чём-то спросить, чьи-то слова передать — уловки известные! — а сам так и прилипал к месту, не сводя глаз с работающего Прометея.

Хозяину это очень не нравилось. В мастерской ступить негде от ротозеев, только под ногами мешаются, злился Кузнец.

Отчасти, быть может, он злился по той же причине, по какой у нас — например, в автосервисе — не любят заказчиков, готовых «здесь и подождать, пока сделаете». Машину-то ведь не смазывают, неисправность не устраняют, добротные детали растаскивают. К чему тут глаз непосвящённого?! И заказчика гонят прочь, ссылаясь на трудовую дисциплину и соответствующее указание министра.

Отчасти же и главным образом причина была та, о которой я уже говорил: любой умелец всячески старался спрятать от чужих глаз секреты своего мастерства.

Кузнец ворчал: «Чего сидят, проходу нет от них», — Прометей заступался, говорил примирительно: они же в сторонке держатся, никому не мешают. В конце концов, не выдержал Кузнец, высказался (цитата не дословная):

— Сударь, вся моя наука от отца моего, его наследие. И я передам её сыну. Ведь это мой хлеб, этим я живу! А он тут постоит, поглазеет, подсмотрит, дома сам попробует делать по-моему, а там и пустится подхалтуривать, клиентуру мою отобьёт! Мастерство — дело великое, одаривать им направо-налево негоже.

А Прометей ему: он всем людям равно даровал ремёсла.

Видел Кузнец — есть вещи, которые Прометею не втолкуешь. Тогда-то он и придумал запрятать его в самый дальний угол — «вам, господин мой, здесь будет куда удобнее!» — возле каменной стены, огибавшей его усадьбу. В помощники подсылал к нему сыновей да кого-нибудь из рабов половчей, посмышлёней — эти-то пусть учатся. Зато другим возле Прометея попросту не оставалось места. Причём доброжелательный бог, я думаю, и не заметил подвоха. Этот конфликт был улажен.

Второй конфликт состоял в том, что Кузнец волей-неволей начал поторапливать Прометея. Заказы на «божественную» работу так и сыпались, Кузнец мечтал и на складе иметь хоть немного этих поделок про запас, но какое там! — уже в очередь приходилось устанавливать заказчиков (знатных из знатных, сливки города!), номерки им выдавать да то и дело оправдываться, прощения просить за задержку.

Он показал Прометею целый ряд хитроумных уловок: как ускорить чеканку, как пошире высверливать винтовые стыки, делать нарезку поплоще, паять кое-как, для виду — «и так продержится, сколько нужно, зато быстрее!» — как, варьируя несколько готовых шаблонов, создать видимость совершенно оригинального, неповторимого изделия. И так далее. Перечислять все эти трюки не буду, вдруг да сыщется среди них такая хитрость, какую ещё не освоили наши мастера. Не мне же подавать им идею на основании моих микенских изысканий!

А Прометей объяснял, что, во-первых, работать имеет смысл лишь добротно, красиво, тогда и сам человек будет получать от своей работы удовольствие. Затем: хорошее качество работы хороших людей создаёт, а хорошие люди и всё житьё-бытьё устраивают по-хорошему. «Если я подсовываю другому несовершенную работу, этот другой тут же соображает: ага, значит, сходит и так. И уже сам выполняет свою работу спустя рукава. Если завтра ты переселяешь, скажем, рабочего-корабельщика в новое жильё, а в этом новом жилье пол стоит горбом, дверная ручка при первом же прикосновении отлетает, окна и двери толком не закрываются, — всё это не просто для корабельщика того неприятность, это становится общественным злом, которое наваливается на всех, словно лавина! И послезавтра корабельщик такое судно сляпает, что Пилос тут же вернёт его нам, даже смотреть не станет — я Нестора знаю, — а кто тогда у нас его купит, разве что Аркадия, на свои-то гроши! Ты, Кузнец, пойми: я такие вещи хочу выпускать из рук моих, чтобы тот человек, кто станет ими пользоваться, завтра стал бы лучше, чем он есть сегодня. Чтобы, только взглянув на эту вещь, он тотчас уразумел: человеку должно сравняться с богами, стать совершенным!»

И опять Кузнец видел, что Прометею невозможно растолковать самые простые вещи. Что ему оставалось делать? Ограничить повышенный спрос, установив избирательные цены, с помощью этих же цен вознаградить и себя.

Словом, этот конфликт тоже был как-то улажен.

Третий — затянувшийся надолго — конфликт был более давнего происхождения. Собственно говоря, он возник ещё в ту пору, когда Прометей использовал для поделок свою же цепь. Источник конфликта — очевидные изъяны микенского металлоплавильного дела. Когда Прометей плавил цепь, больно было смотреть, сколько железа пропадает зазря. То же было и с другими металлами. Раскопки подтверждают: выброшенный за ненадобностью шлак имел ещё весьма высокое содержание металла. Таким образом, очевидно, и мы можем считать доказанным даже без привлечения специальных источников; Прометей сделал Кузнецу важные рационализаторские предложения. Печь нужно перестроить заново, так же как и воздуходувку. Пойдём далее: теперь, когда заказы посыпались как из рога изобилия, дворец же охотно слал в помощь Кузнецу всё новых и новых рабов, у наковален росли горы сырья и готовой продукции, и повсюду толпился народ, отчего то и дело создавались «пробки», парализуя работу. Прометей, каким мы его знаем, не мог взирать безучастно на всю эту бестолковщину и плохую организацию труда — он, что ни день, вносил новые предложения: о переоборудовании мастерской, об изготовлении шаблонных изделий конвейерным способом и тому подобное.

Иначе говоря, он предлагал Кузнецу проект полной реконструкции производства на современном уровне.

Какой мы должны сделать из этого вывод? Что Кузнец всё это круто, напрочь отверг? Просто так, из примитивного консерватизма? Не будем всё же так презирать микенского Кузнеца. (Греки! Культурный народ!) Нет, ведь Кузнец, в конце-то концов, был кузнец, у него тоже сердце обливалось кровью, когда видел он, сколько дорогого металла пропадает в шлаке ни за что, а рабы топчутся без настоящего применения. Но что мог он ответить богу?

— Дорогой господин мой, у меня столько заказов на типовое бронзовое оружие и корабельную снасть, что с сорока рабами не поспеваю управляться. Что же будет, ежели я хоть на день остановлю всё ради реконструкции этой! Да и вообще: всё мое хозяйство, вот это, какое видите, досталось мне ещё от отца моего, не про наши времена слаживалось, не на троянское силовое равновесие рассчитывалось! Были б у меня участок, дом, строительный материал, капитал, чтобы отстроиться заново, да разве я и сам не затеял бы перестройку эту — но так?! Ведь и рабов и сырьё — всё мне храм даёт, заказы — оттуда же; разойдётся товар — новый делаю. Как могу и покуда могу. Пока не подохну на этом. Ежели так и дальше пойдёт… Так что уж вы, государь мой, бросьте всё это, бросьте, прошу! У меня и так-то голова кругом идёт!

Этот конфликт, следовательно, улажен не был и растянулся на годы. Однако, с точки зрения Прометея, игра стоила свеч: его предложения всё-таки застряли у Кузнеца в голове. Мне это ведомо совершенно точно, потому что Кузнец как-то, после долгого спора, закричал вдруг сердито:

— А вы покажите мне участок, государь мой, хоть один участок, где я мог бы построиться! В этом поганом городе давно уж всё заграбастали, прибрали к рукам знатные господа, да жрецы, да военачальники!

А и зачем было ему сдерживать себя! Он — лицо значительное, могли бы, кажется, пойти ему навстречу.

К тому же он был прав. В конце XIII века до нашей ары земля в Микенах и окрест была нарасхват, так что с ростом войска и подсобных, военного характера промыслов при сложившейся конъюнктуре вообще не осталось ни единой свободной парцеллы не только в Микенах, но и во всей Арголиде.

И наконец, рассмотрим упомянутый выше подспудный конфликт!

Супруга Кузнеца. До сих пор мы видели её лишь мельком. Обесцвеченные волосы, порядком выпирающий из-под корсета зад. Когда-то была, надо думать, красивая девица. Но теперь, когда подходит её черёд ритуальной проституции, жрецы предпочитают получить от неё пару гусей либо барашка, да и отпустить с миром. Хотя вкусы бывают разные, кое-кому такая дебелая матрона больше по нраву. А уж в прежние времена была она, и правда, девица красивая и не каждому чета. Её дружбы добивались люди самого приличного круга и умели быть благодарны. Один воин немалого ранга покончил, говорят, из-за неё самоубийством. В дом Кузнеца вошла она с солидным приданым, родила мужу девять детей (из них четверо — мальчики) и всей душой презирала распутных женщин, испытывала к ним просто физическое отвращение. Особенно если какая-нибудь из них, как ей казалось, начинала обхаживать её супруга. И тут уж напрасно толковал ей Кузнец: «Да пойми ты, она же заказчица!»

Итак, мы знаем, у Прометея было много работы. Последнее время так уж повелось, что приходил он с самого утра, уходил поздно вечером. Туда да обратно — полуторачасовая прогулка. В такие дни Кузнец приглашал его к своему столу отобедать. По-человечески иначе нельзя. Да и жаль ему было того времени, что уйдёт на пустую ходьбу.

Как-то вечером, когда уж пошабашили, Кузнецова жена и говорит:

(Ни вещественных, ни документальных подтверждений у меня нет, но Кузнецову жену я знаю. Диалоги воспроизвожу почти дословно.)

— Вот ты всё твердишь, что он даром работает. Зачем же он у нас обедает, коли так?

В тот день Кузнец ей не ответил. Несколько дней спустя жена опять взялась за своё:

— Да знаешь ли ты, какие нынче на всё цены? Пойди-ка разок на базар! Тогда б хоть не говорил, что он «задаром работает»!

— Да где же ему поесть-то?!

— У него у самого обед есть. Пусть домой идёт!

— Женщина, ты глупа! Да ведомо ли тебе, сколько стоит его работа, какую он за то время, что домой ходил бы, выполнит? Не то что обед твой заср…!

— Сам ты глупец, потому что цен не знаешь! И обед мой никакой не заср…. Тебе-то легко, выдал денег, а я с ними крутись. — Она уже ревела в три ручья. — Вот хоть нынче, сколько всего накупить пришлось… На двенадцать-то человек да сорок рабов… Эх вы, мужчины… Бедная моя матушка мне вон когда говорила… А ведь ты в то время напевал мне иное…

Кузнец принялся толковать с ней по-хорошему: он много получает с Прометеевых трудов, а ведь не поест даровой подручный — какой уж из него работник; Прометей вообще в любой момент может передумать и назавтра просто не явиться в мастерскую; да они бы должны пылинки сдувать с того стула, на какой Прометей сядет. Так объяснял он, внушал плачущей жене, а сам всё поглаживал её, и было видно: как ни тяжела была днём работа, ночью ей парой гусей от него не откупиться.

Жена понемногу смягчилась:

— Да уж знаю, как не знать! Я ж только одно говорю: почему это «даром»?

Несколько дней было тихо. Но однажды вечером всё началось сначала:

— Ты посчитал, сколько он лепёшек на оливковом масле сожрал?

— За день хватает с меня и других счетов.

— Мог бы и заплатить за них.

— Что?!

— Я не говорю, чтоб домой шёл. Но заплатить за обед он бы мог.

— Женщина, ты спятила! Радуйся, что он приходит, работает!

— Да знаю, знаю. Но только почему «даром», коли ест он!

— Замолчи! Работает — значит, и ест, понятно!

— Хорошенькое «даром»! Пять лепёшек с маслом уплёл, не поперхнулся, с оливковым маслом! Да знаешь ли ты, почём нынче оливковое масло?!

Поскольку мне, к сожалению, платят не за работу, а за её объём, я не хочу, чтобы любезный мой Читатель заподозрил меня в меркантильности, а потому оставляю эту тему. Пожелай я репродуцировать её целиком, она заняла бы половину этого труда. Ибо литания сия тянулась месяцы, годы. Были приливы, бывали иной раз и отливы. У Прометея хорошо уродились фрукты, зачем ему столько, — и он мимоходом говорит жене Кузнеца, чтоб послала собрать их. Смягчающий мотив: «Ну, по крайней мере с него хоть шерсти клок — варенья наварим». Изумление — другой мотив: «Ну и сад! Ты бы видел! Какой огромный! А уж красота-то какая! Елисейские поля, да и только!» (Мы и с самого начала не отрицали ни на минуту, что государственный совет по отношению к Прометею — по крайней мере с точки зрения Кузнецовой жены — был истинно щедр.) Однако позже и это стало предметом жалоб: «Надо же — сколько земли… да он и не знает, что с урожаем-то делать! А я даже лук паршивый должна покупать на рынке!»

Но оставим это! В общем, ничего невыносимого в её причитаниях нет. По крайней мере Кузнец сносил их стоически. И, разумеется, по-прежнему приглашал Прометея к обеду, домой не отсылал, платы за кошт не спрашивал. Так что конфликт тлел подспудно и, думаю, ни разу не привёл к взрыву.

Но не назревал ли, однако, некий конфликт в душе самого бога?

Поразмыслим: Прометей, даритель ремёсел, вынесший ради людей адские мучения, Прометей, всей благостыней своей и сквозь все горькие муки любящий Человека, кует оружие в бешено готовящихся к войне Микенах!

В душе титана что-то, несомненно, свершалось. Надо полагать, и любезный Читатель обратил внимание: тот пресловутый «Гефест» (а мы уже подозреваем, кто он был в действительности) изготовлял исключительно защитные доспехи — только щит, только шлем, панцирь, наплечники, наколенники, только и только это. И никакого оружия: ни копья, ни меча, ни лука со стрелами — ничего для нападения!

Однако и щит ведь — тоже оружие. Без него на битву не пойдёшь.

Что же в таком случае произошло? Мудрее ли стал Прометей или пошёл на компромисс — признал правоту своего обратившегося в бога покойного друга? Признал, что человеку недоступно творить хорошее вообще — он может сделать только нечто лучшее: лучшее, чем что-то другое, третье. И в этом заключено всё хорошее, что может совершить человек. Даже если он бог среди людей.

1) Йедлик, Аньош Иштван (1800—1895) — венгерский учёный, физик и электротехник

2) Будапештский университет

3) С отличием (лат.)

4) Хонти, Янош (1910—1945) — венгерский фольклорист

5) Йокаи, Мор (1825—1904) — венгерский писатель

6) Горная цепь в Словакии, где 5 февраля 1849 г. венгерская революционная армия одержала крупную победу над габсбургскими войсками

7) Убежище (греч.)

8) Букв.: «доверенный представитель царя» (лат.)

9) Тут, очевидно, описка: не ахейцы, а их противники. — Прим. ред. публикации

10) Рекламе (англ.)

11) Им ужасно хотелось увидеть сестру опозоренной. В доме Тиндарея, повторяю, семейные привязанности были очень сильны. — Прим. автора

12) Кстати (франц.)

13) К слову (лат.)

600,#links,#footer,#content,#header,400