От веселья до похмелья

Власть Атрея простиралась широко, с севера до юга. Заключил он союз и с фракийцами. Над Микенами сияло солнце предвоенной конъюнктуры: цены подымались. Однако «дикари в свиных шкурах», нанявшись «работать на войну», ели каждодневно — для них уже и это дело великое. А завербовавшись в солдаты, чего только они не получали… правда, муштра была жестокой, но зато — вот тебе холщовый хитон, вот пояс, широкий кожаный панцирь, наколенники, шлем, копьё, и дешёвого вина перепадет, и дешёвой похлебки достанется! Разумеется, они благословляли Атрея, благословляли Дельфийский оракул, объявивший: вечно царить в Микенах крови Пелопа!

Сейчас передо мною стоит трудная стилистическая проблема. В предыдущей главе я уже писал, что политические события «сгустились», как же охарактеризовать теперь то, что происходило на стыке веков?!

Прежде всего событие, сильно всколыхнувшее общественное мнение: вскоре после афинской авантюры Кастор и Полидевк погибли. Две таких звезды, и так внезапно, трагично!

Жили в Мессении двоюродные братья Диоскуров, тоже близнецы, Идас и Линкей — их соперники как в глазах собиравшегося на спортивных трибунах люда, так и в хулиганских выходках. Идас — сильный, как буйвол, борец; Линкей — непревзойдённый стрелок из лука, о котором шла молва, будто попадает он в цель даже в кромешной тьме. Сколько козней строили они друг против друга, сколько было меж ними мелких стычек и свар — не перечислить.

Но вот, как мы упоминали, цены на продовольствие очень подскочили. В Аркадии же было одно знаменитое стадо — великолепное стадо! У наших друзей глаза на него разгорелись: ведь целое состояние, лишь бы заполучить его! И Диоскуры, и двоюродные их братцы всё уже высмотрели — где стадо пасётся, как охраняется, словом, знали каждую мелочь. Убедились: охрана сильная, много собак, да не каких-нибудь — молосских, затевать нападение каждой паре отдельно — дело гиблое, нужно объединиться. Чёрт возьми, ведь и половина добычи — куш немалый!.. Итак, сговорились.

Ворвались в Аркадию, стадо угнали. Однако, приступив к дележу — чемпионы-спортсмены, как ни посмотри! — вцепились друг другу в волосья и, при обстоятельствах, не прояснившихся и поныне, взаимно друг друга истребили. Утверждаю и подчеркиваю: «при обстоятельствах, не прояснившихся и поныне», — это ведь только в старом анекдоте выходило, что от двух сцепившихся голодных львов остались, в конце концов, лишь два хвоста.

Подозрительно, что Полидевк, который, по одной версии, всё же пережил кровавое побоище, внезапно «был вознесён» горе. (Он добровольно принял смерть, дабы разделить полученное в наследство от Зевса бессмертие со своим братом. Иными словами, с той поры братья посменно пребывают то в преисподней, то на небе.) Ещё подозрительнее становится всё от того, что благодаря этому прискорбному событию притязания Атридов распространились теперь и на южную часть Пелопоннеса, на Спарту; поскольку других сыновей у Тиндарея не было, ему оставалось лишь усыновить мужа Елены. А что мужем Елены будет Менелай — дело, по всей видимости, давно решённое.

Нет, я не мог бы поклясться, что во всей этой истории со стадом не было руки Атрея.

И действительно, едва минуло положенное время траура, как Елену выдают замуж. Родители, повторяю, ещё раньше сговорились на том, что обе династии породнятся дважды. Ведь и Агамемнон похитил Клитемнестру во исполнение этого сговора!

(Кто скажет, будто бы в текстах нет тому подтверждений? Вот они, пожалуйста! Агамемнон убивает зятя и внуков Тиндарея, похищает его дочь. А Тиндарей не только не в обиде на Агамемнона за все эти художества, но даже идёт войною, чтобы помочь ему вскарабкаться на трон. Можно это понять? Можно объяснить чем-то иным?)

Обычай требовал, чтобы на руку Елены могли претендовать открыто и с равным правом все царственные юноши Греции. Противоречия тут нет; это в точности то же, что и у нас при замещении определённых должностей. Кандидат, правда, имеется, но закон предписывает объявить открытый конкурс. Что же, конкурс объявляется особым сообщением соответствующего министерства, набирают сообщение нонпарелью. Если же кто-то это сообщение всё-таки прочитает, место к тому времени уже будет занято. «Что делать, пока напечатали, много воды утекло, да и почта венгерская, как известно, не торопится». И, поверьте, так оно и хорошо, как есть. Места и должности следует заполнять не самыми подходящими, наиболее приспособленными для них людьми — в таком контексте это отвлечённая метафизическая болтовня, — а люди, заполняющие эти места и должности, сами должны к ним лучше (слово-то какое гадкое!) приспосабливаться. И в этом смысле для Елены самым подходящим мужем был Менелай. Но объявление о соискании следовало сделать. А ведь тогда ещё не было ни бюллетеней, ни иных печатных органов.

И стали поступать предложения. Являлись многие. От всех сколько-нибудь заметных семейств Эллады и островов прибыли неженатые молодые люди или же, в качестве сватов — что придавало ещё большее значение делу, — самые знатные родичи; цари и военачальники заполонили дворец Тиндарея, подарки женихов уже некуда было девать.

Положение пренеприятное. В самом деле! Тиндарей понимал, разумеется, что без нескольких соперников Менелая дело не обойдётся. Елена, с её златокудрой головкой, молочно-белой кожей, большими серыми глазами, была известная всей стране красавица. К тому же замечательная спортсменка: чемпионка в женской борьбе, охотница, посрамляющая мужчин. Имущество главной жрицы (награбленное её старшими братьями, о чём я уже упоминал) обеспечивало ей не только блестящее положение, но и большие доходы. Кроме того, через Клитемнестру она уже состояла в родстве с Атреем. Тиндарей готов был к тому, что соберётся несколько женихов, которые получат отказ и которых он рано или поздно умилостивит — кого простою любезностью, кого ответными подарками. Однако же он не ожидал, что придётся оскорбить решительно всех — от Олимпа до Крита, от Элиды до Лемноса.

Если б не самая малость, Елена оказалась бы виновницей не панэллинского союза и Троянской войны, а гражданской войны самих греков. «Малостью» этой был Одиссей.

Сей «козий царь» сомнительного, мягко выражаясь, происхождения из смутной периферии эллинского мира выступает здесь на первый план, оказывается в самом центре событий. Он тоже явился как жених. Правда, никаких даров с собой не привёз. Да и что бы мог он привезти из своей Итаки, не сделавшись посмешищем всех богатых и знатных по крови господ Эллады! (Чтобы быть скрупулёзно точным, добавлю: вообще-то он мог привезти то да се, но не посмел. Ведь часть добычи, награбленной дедом, в том числе и весьма ценные вещи, он уже получил по наследству. Да только вот беда — знатные эллины, чего доброго, и опознать бы могли кое-какие из этих вещиц. Нельзя ему было в Элладе похваляться своим добром!) А ещё, приехав с пустыми руками, он желал дать понять: не такой он глупец, чтобы надеяться на успех среди подобных соперников; его приезд — просто знак уважения, не больше, ну и желание немного «повращаться в хорошем обществе».

Античные авторы дают нам точный портрет Одиссея: он человек храбрый, умный, но бесконечно подлый. Однако со временем эта последняя черта как бы ушла в забвение. По крайней мере у нас, мне кажется, держат в памяти лишь смелые его затеи и умные военные хитрости. А между тем мы могли бы припомнить, как он ежечасно и повсеместно, почти патологически лжёт. Могли бы припомнить, как он труслив, как буквально ползает в ногах у Гекубы, вымаливая себе жизнь, сулит ей всяческие блага, только бы его отпустили; после же бесстыдно забывает все свои обещания. А ведь, кажется, как не припомнить самый древний в истории, насколько нам известно, сфабрикованный процесс: Одиссей зарывает в шатре Паламеда мешок с золотом, подделывает «письмо Приама», по которому выходит, будто золото прислано Паламеду за выдачу греческого лагеря; между прочим, убивает пленного фригийца, чтобы всунуть письмо ему в руку, а сам видит «чудесный сон», чтобы сокрушение «предательства» оказалось его заслугой. Ничто не ново под луной.

Из-за чего же проделывает всё это Одиссей? Просто ему не удалось добыть у фракийцев провиант для войска (деньги он, как можно догадаться, присвоил), тогда как Паламед быстренько обернулся и доставил галеру, доверху нагруженную зерном. То есть «задел честь» Одиссея.

(Коль скоро зашла о том речь, замечу в скобках: у Гомера фракийцы и фригийцы сражаются на стороне Трои. Возможно, в троянском войске и были отдельные отряды фракийцев и фригийцев, переселившихся ранее, однако то, что основная масса этих двух народов ворвалась в Малую Азию (через Босфор) одновременно с греками и вместе с ними опрокинула Хеттское царство, — непреложный исторический факт. Более того, и в Синайской битве они были на стороне греков.)

Итак, вернёмся к Одиссею: заметив растерянность Тиндарея перед вполне вероятными дипломатическими осложнениями, он тотчас понял, что здесь можно поживиться. И спросил: «Согласен ли ты добыть для меня руку Пенелопы, если я развею твою беду?» Тиндарей обещал. Да и не верил он, что Одиссей сумеет найти выход. Пенелопа была небогата, её семья — как раз из-за Тиндарея — потеряла былую власть; однако это был древний аристократический род, известный на Пелопоннесе, а Пенелопа даже и теперь слишком завидная партия для Одиссея.

Хитрец предложил следующее: прежде чем Елена сделает выбор, пусть все женихи поклянутся, что помогут с оружием в руках будущему её супругу, если кто-либо (из зависти к его счастию) нападёт на него. Женихи — никто ведь не знал ещё, кому это пойдёт на пользу, — согласились. Клятва при самом торжественном обрамлении — женихи стояли на жертвенной, разрезанной на куски лошади — была принесена. После чего Елена повесила ритуальный венок на шею зятя своего Агамемнона, который участвовал в соискании невесты от имени Менелая.

То есть, говоря по-нынешнему: не только раздоров не последовало из-за Елены, но, напротив, уже существовавший под эгидой Микен политический союз благодаря прозвучавшей здесь клятве о взаимопомощи превратился в союз военный.

И очень скоро, ещё в том же году, Атриды этим воспользовались.

Вернувшийся в Микены Фиест организовал, как известно, убийство Атрея и занял трон.

Восстановить эту историю весьма затруднительно, не буду и пытаться. Наши сведения о ней противоречивы; к тому же — как уже говорилось — потомки приписали братьям все ужасы семейных распрей, и те, о каких помнили с древних времен, и ещё те, что придумали от себя.

Очевидно, во время коронации Атрей — как это было принято — объявил всеобщее помилование и дал знать Фиесту, что амнистия, само собой, распространяется и на него. Традиция полагает, что Фиест получил приют в Сикионе; впрочем, неважно, где именно, — при сложившейся политической ситуации его присутствие было крайне стеснительно для любых местных властей, и они не могли не радоваться, что амнистия избавляет их от долга гостеприимства. Итак, Фиест вернулся в Микены. Был ли он брошен в темницу, покушались ли на его жизнь? Возможно, а впрочем, не верится. С одной стороны, Атрею сейчас, как никогда, важно было внушить доверие к своему слову. С другой стороны, Фиест, опасный везде, в Микенах казался безвредным. По всем соображениям политики Фиест должен был жить во дворце, жить по-княжески, однако как бы под домашним арестом. Впрочем, охрана была, надо думать, не слишком строгой, со временем же и вовсе ослабела. Атрей чувствовал себя в полной безопасности, потому-то и удалось Фиесту совершить дворцовый переворот.

То, что Эгист (в действительности сын Фиеста, хотя считал себя сыном Атрея) принял будто бы участие в убийстве, и вся мелодраматическая сцена «узнавания» — неправда. Не мог бы Эгист после этого оставаться в Арголиде и тем более не стал бы наместником Агамемнона на время Троянской войны, будь он убийцей Атрея! (Некоторые мифографы, правда, считают, будто Эгист после падения Фиеста в самом деле бежал и вернулся в Микены хитростью, в отсутствие Агамемнона, чтобы соблазнить Клитемнестру. Однако это вымышленный мотив, который служит лишь обоснованию мелодрамы, а ещё более — обелению Клитемнестры. В течение всей войны Агамемнон поддерживал с Микенами постоянную связь нарочными или, в особо важных случаях, с помощью «светового телеграфа». Без его ведома и согласия Эгист не мог бы стать регентом на микенском троне.)

При таком дворе, под сенью такого деспота, как Атрей, всегда имеются элементы, почитающие себя преследуемыми, обойдёнными, всегда имеются недовольные, те, кто рассчитывал на большее. Фиест быстро сориентировался в этих кругах и организовал заговор. Даже не организовал, просто — появился. Появился кто-то, к кому также относилось дельфийское предсказание (ведь и он — кровь Пелопа) и кого заговорщики могли назвать царём, противопоставить Атрею.

(Нужно ведь знать сущность предсказаний вообще. Предсказание не может быть конкретно, хотя бы во избежание рекламаций. Так, когда дорийцы, потерпев поражение на Истме, стали попрекать додонский оракул, ответ получили весьма крутой — сами они недотёпы, «третий плод» означает не третий год, а третье поколение. Атрей, который по всем признакам основательно задобрил Дельфы — всё ж подозрительно, как предсказания неизменно ему благоприятствуют! — мог бы, кажется, испросить для себя и персонального пророчества. Да только ведь никто не поверил бы, что это подлинное предсказание — слишком оно конкретно! Сговорились на «крови Пелопа» — и теперь это обернулось на пользу Фиесту.)

Фиест продержался у власти недолго, пожалуй, лишь несколько месяцев. Агамемнон сбежал в Спарту. Его тесть Тиндарей тотчас призвал к оружию участников «клятвы на лошадином трупе», членов союза о взаимопомощи, и двинулся на Микены с войском.

А Фиеста одолевали между тем заботы внутриполитического характера.

Слава богу, мы — просвещённые люди двадцатого столетия — очень хорошо знаем, как обманна военная конъюнктура. Оружие может быть товаром, но не относится к числу потребных человеку благ. Если общество какую-то долю труда обращает на военное производство, это в лучшем случае равносильно тому, как если бы занятые в этой отрасли рабочие вообще не работали. В то же время они — поскольку получают заработную плату, а хозяева их даже наживаются на сомнительном своём товаре — отбирают без всякой компенсации необходимые для поддержания жизни блага, причём отбирают как раз у тех, кто трудится на пользу общества. Что же получается из этого? Что происходит непреложно и закономерно с тем обществом, которое какую-то часть своей рабочей силы обращает на бесполезную деятельность? Оно беднеет. А что получается в том случае, если эту бесполезную деятельность ещё и оплачивают? Инфляция. Чем богаче общество и, следовательно, чем выше у него потребности, чем больше стоит его валюта в реальных ценностях, тем тяжелее — соответственно затраченному на производство военной продукции труду — инфляция. Такова закономерность. Бедные микенцы — как ни говори, а жили-то они три тысячи двести лет тому назад — этого ещё не знали. Итак, в Микенах была инфляция, чудовищная, по правде сказать, инфляция.

До некоторых пор военную продукцию — своё достояние — они обращали на «производство» благ: занимались пиратством. В годы, предшествовавшие смерти Геракла, и ещё несколько лет после неё — даже небезуспешно. Однако вскоре случилось то, что и ранее случалось, по крайней мере дважды в течение того столетия: пунийцы, «вонючие сидонцы», построили военные галеры, чтобы доставлять товары свои под конвоем; они выбирали теперь более спокойные открытые водные пути, в опасных местах сочетали морскую перевозку с сухопутными караванами. В довершение всего на быстроходных сторожевых шлюпах захватывали одиночные пиратские корабли, буксировали их в свои порты, офицерский состав вешали, команду продавали в рабство — словом, собирали с эллинских пиратских судов жатву большую (особенно после бури), чем сами пираты рассчитывали получить с груженных товаром финикийских галер. Троя, главная союзница сидонцев, также оберегала безопасность своего порта и ярмарки на берегу Скамандра с помощью сильного флота. Восточные острова ахейского союза она держала почти под блокадой. Бронзовые носы стремительных троянских галер пропороли борта множества греческих судов. Это тоже усиливало инфляцию. Особенно подскочила цена на вожделенные «восточные шмотки».

(Ибо ахейцы поистине «обмирали» при виде товаров с Востока, из Азии, и это прекраснейшим образом сочеталось с великоахейской гордостью и панэллинским самосознанием. Невероятное противоречие, даже не могу вот так, сразу, подобрать ему аналогию.)

Ко всему этому — и тут уж мы располагаем соответствующими текстами — в конце Атреева царствования случилось подряд несколько неурожайных лет. Нетрудно сообразить, что цены на продовольственные товары подскочили. Причитания жены Кузнеца теперь и в самом деле до какой-то степени были законны: даже среднее сословие с приличным достатком только что не голодало. Цены на рабов резко падали — единственный пример дешевизны при инфляции: свободные граждане и детей своих и самих себя с радостью продавали в рабство тысячами, лишь бы нашёлся кто-то, согласный кормить их!

Однако Фиест с первых же шагов совершил величайшую с точки зрения экономики глупость: он начал экономить. Инфляции противопоставил дефляцию. Отказался от военных заказов, остановил работы на судостроительных верфях. Отпустил на все четыре стороны рабочих, то есть хотел отпустить, но все они, разумеется, остались в Микенах. И уже приступил к увольнению многочисленной морской пехоты. Окраины кипели.

Но кипел — пока тихо, подозрительно тихо — также дворец. Ибо кто обретался во дворце? Военачальники, военные поставщики. Да ещё фанатик Калхант. (Превосходная задача для психолога — разобрать, какого рода обида противу профессионально жреческой или мужской его чести постигла в Трое этого человека. Не могу поверить, чтобы он, как сам твердил о том постоянно, попросту выполнял волю богов. У жрецов столь высокого ранга такой слепой фанатизм не в обычае.)

И тут к микенским стенам подступили первые отряды соединённого эллинского воинства во главе с Тиндареем и Агамемноном.

Не было осады, сражения, даже небольшой стычки. Если бы что-то было, мы знали бы. В самом деле: осада Микен — крупнейшего эллинского города, самой сильной крепости! Да мы знали бы об этой осаде всё, до мельчайших подробностей, — чего не было, и про то знали бы!

Фиест раз и навсегда отказался от притязаний на микенский трон в пользу Агамемнона и его наследников. Он покинул Микены, удалился в вечное изгнание.

Больше мы о нём не услышим. Очевидно, он вскоре умер. Ведь ему было уже порядком за семьдесят.

В Микенах, в двадцати подвластных им городах, во всей, по существу, зависимой уже от Микен Элладе началось правление самого могущественного и богатого человека Европы бронзового века — лошадника Агамемнона.

Первыми же акциями под ликующие народные вопли он восстановил военную конъюнктуру и инфляцию.

Калханта назначил главным жрецом при дворе, Нестора пилосского, теперь уже официально, выдвинул первым придворным советником. Тиндарей — в роли заступника и тестя — был могущественнейшим из могущественных.

Мы, просвещённые люди двадцатого века, уже хорошо знаем, что нельзя безнаказанно развивать военную промышленность, и не только по причинам экономического порядка. Оружие — пусть оно, смазанное, покоится на складах — хочет выстрелить; бомбы — пусть упрятанные на склады, поставленные на предохранитель — хотят взорваться; солдаты на учениях — стреляя в воображаемого врага — ищут визиром врага подлинного. Зрелые мужи, да ещё скопом, да при оружии, могут быть надолго оставлены в бездействии лишь в ущерб добрым нравам. Фиест жалованья им не платил, они пристрастились к самовольным реквизициям и всему, что им сопутствует. После удаления Фиеста нескольких за бесчинства те повесили, обезглавили, четвертовали, разнесли, привязав к хвостам лошадей, однако воины лишь с трудом возвращались в русло хоть сколько-нибудь терпимого разбоя. Ничего не поделаешь, воина надо вести на войну! Но самое главное — те, кто построил и снарядил тысячу сто восемьдесят шесть кораблей (Гомер, если я не ошибся в подсчёте, перечисляет именно тысячу сто восемьдесят шесть кораблей, и цифра эта реальна), те, кто снабдил судовые команды жалованьем, доспехами, оружием, желали, наконец, за свои денежки что-то увидеть.

Иными словами: как трезво и обстоятельно ни рассуждай, всё ратовало за войну.

Однако «клятва на лошадином трупе» была действительна лишь на случай нападения.

Троя же нападать не желала.

И всё-таки должна была напасть!

Так родился план операции «Золотое яблоко». Львиная доля в разработке замысла принадлежит Нестору. Это явствует, помимо прочего, из того, что операция, в сущности, повторяет трюк, с помощью которого уже пытались заманить в ловушку Тесея.

Название операции — «Золотое яблоко» — выбрано мною, конечно, произвольно. Ведь, как известно, мифология начинает историю Троянской войны с приписываемого Эриде золотого яблока, которое она бросила среди гостей на свадебном пиру Фетиды и Пелея, предназначив «прекраснейшей». Из-за чего Гера, Афина и Афродита вцепились друг дружке в волосы, а затем поручили рассудить их Парису, сыну Приама. Иными словами, Троянская война будто бы разразилась из-за оскорблённого тщеславия богинь.

Как ни импонирует сие моему поэтическому сердцу, материалистические мои убеждения подсказывают, что всё это лишь пустая выдумка, легенда. И легенда не столь уж безобидная — она не что иное, как попытка обманно переложить ответственность на вышестоящих.

С материалистической, следовательно, единственно научной точки зрения история эта неприемлема хотя бы уже потому, что мы ведь прекрасно знаем упомянутых богинь. Гера не станет вступать в препирательства, защищая свою красоту. Геру интересует только власть. Но Гера как женщина… Собственно говоря, Гера по всем признакам фригидна. Как вообще властолюбивые женщины.

Пойдем далее, оставаясь всё на той же материалистической почве: Афина — богиня наук и искусств в самом широком смысле. Главнейший на Олимпе руководитель культуры. Я имею счастье близко знать многих выдающихся деятелей культуры, как мужчин, так и женщин. Могу поклясться, что никто из них не оскорбился бы, вздумай кто-нибудь оспаривать, что они — прекраснейшие мужчины (женщины) в Венгрии. (Поспешу добавить: хотя все они хороши собой и прелестно выглядят.) Так и Афина. Вот если бы Парис стал утверждать, будто среди богов не Афина обладает самым тонким вкусом, — тут она, пожалуй, и оскорбилась бы. Но красота? Да и вообще Афина — девственница, мужчины, как известно, её не интересуют. (Может быть, только Прометей. Да и то — может быть! И как же давно это было, святое небо!)

Что же касается Афродиты, то никто и никогда, ни на земле, ни на небе не отрицал, что она всех красивее. Это само собой разумелось, ибо она — богиня красоты. Уже по должности своей она — прекраснейшая.

Замешать богов в Троянскую войну, больше того, показать, как они спускаются к людям и, кто с одной стороны, кто с другой, принимают участие в их потасовках, — замысел великолепный, презабавный, однако Гомер ни на секунду не относится к этому серьёзно: либо он не верил в олимпийцев, и тогда очевидно, что всё это — поэтическая игра, и только; либо он в них верил и в таком случае должен был знать — при желании любой из богов в мгновение ока стёр бы с лица земли хоть Трою, хоть тысячу сто восемьдесят шесть эллинских кораблей!

В память об этой легенде я и даю название «операция «Золотое яблоко» тому плану, который родился — очевидно, по подсказке Нестора — во дворце. Делать же выводы относительно существа этого плана буду, основываясь лишь на строго исторических фактах. Итак, приступим!

Троя должна была напасть. Она должна была жестоко оскорбить Элладу.

Тиндарей — «по состоянию здоровья» — отрёкся от царского трона, передал бразды правления Менелаю. Это понятно: Троя должна была нанести оскорбление не кому-нибудь, а истинно эллинскому царю! (Тут нам следует принять во внимание вот что: Тиндарей, который всю жизнь только и делал, что крепил своё могущество, не мог отказаться от трона без определённой причины и цели; Менелай же никогда ни в чём не проявил особых, истинно царских способностей, которые объяснили бы столь спешную передачу трона. Следовательно, эта смена власти была частью какого-то плана — того самого плана.)

Менелай совершил паломничество в Трою к некой священной могиле. В Спарте, мол, началась холера, и ему предсказано, что кончится она лишь в том случае, если он совершит это паломничество. Посещение священных мест друг у друга расценивалось в те времена как своего рода дипломатический жест вежливости. (Смотри: возложение венков на могилы героев.) И всё-таки странно, что Менелай отправляется именно в Трою, отношения с которой — всё та же Гесиона, а теперь ещё и пиратство — весьма напряжённые. Это тем более странно, что Эллада и сама полным-полна священными могилами и прочими чрезвычайно действенными объектами паломничества. В Трою же люди не паломничать едут, а покупать-продавать. Затея настолько странная, что пришлось в объяснение придумать холеру и предсказание! Да, именно придумать. Ведь Менелай тотчас по приезде пригласил в Спарту Париса. Где ж это видано — в поражённый холерой город приглашать гостей, да ещё царской крови!

Менелай искал в Трое дружбы с Парисом. Буквально не покидал его дома. И когда Парис поделился с ним своей заботой — на игрищах он случайно насмерть ранил одного из соперников, — Менелай с жаром стал расписывать, какие знаменитые и чудодейственные святыни имеются в Спарте для отпущения грехов, даже проведение всей церемонии тотчас взял на себя. Почему выбор пал на Париса? И это непонятно, если не предположить наличие определённого плана. У Приама сыновей-дочерей несметное множество, город буквально кишит царевичами. И все — умнее, воспитаннее, образованнее Париса, Парис в подмётки им не годится. Ахейцев Парис ненавидит, он уже и войной собирался идти на них! Детство и отрочество Парис провел изгоем, вырос среди пастухов и сам был пастухом. Во дворец попал ненароком, по случаю какого-то народного празднества, и тут — чудесное узнавание, все рыдают и прочее и прочее. Парис и теперь не умеет вести себя, как подобает царскому отпрыску, кстати и некстати кичится своим «народным» происхождением, этакий бурш-забияка. Ещё и «подыгрывает» под народ. Всё это так. Но ведь известно: именно такому неуёмному вояке, ежесекундно готовому выхватить меч, призывать к войне, достаточно несколько добрых слов и стакана вина, чтобы он так и растаял в умилении: «Друг ты мой закадычный, вижу — ты молоток… Не-ет, ты не из тех ахейцев! Да здравствует ахейско-троянское панэллинское братство!» А ещё такие нехитрые простаки легче всего попадают в сети какой-нибудь тонкой «городской штучки». Про это писали многие. Елена же была рафинированная «городская штучка», как говорится, до мозга костей. И Парис в довершение всего, несмотря на свои тридцать лет, был ещё не женат; правда, есть у него какая-то деревенская нимфочка со времён его пастушества, да ведь её-то он не может представить ко двору…

Итак, Менелай весьма продуманно выбрал себе новоявленного друга. Самая идея родилась, уж конечно, не в его голове, но ему хорошо растолковали и вдолбили урок.

Когда Парис прибыл в Спарту, Менелай быстренько устроил ему ритуальное очищение от скверны и на девять дней закатил пир горой. Елена проявила себя во всём блеске. Отправились на охоту, и Елена оказалась самой смелой из всех, однажды Парису пришлось даже спасать её. Фигурировала в программе также женская борьба, и тут уж Елена в самом деле была неповинна, что этот спорт требует весьма лёгкого облачения и хорошо умащенного тела. (Овидий утверждает, будто боролись в чём мать родила. Навряд ли. Какой-то минимум одежды на участницах состязания всё-таки оставался. Овидия ввели в заблуждение более поздние обычаи — обычаи дорийской Спарты.) Между делом выяснилось, что молодые люди равно обожают музыку. А также животных. И простые народные блюда. И зимой обыкновенно мёрзнут, летом же всей душой ненавидят комаров. Потому что каждый комар норовит сесть только на них и след потом остаётся на долгие дни — вот здесь, и здесь, и ещё вот здесь. Короче говоря, стоило им остаться наедине, как начиналась нескончаемая, чрезвычайной важности беседа. Ведь темы, слова в таких случаях — всё равно что текст шлягера. Важны мелодия, ритм. Впрочем, и они весьма шаблонны.

На девятый день Парис уже поворачивал протянутый Еленой кубок так, чтобы пить с той его стороны, какой касались губы Елены. Более того, как следует выпив — о случае сем сообщает Овидий, — он стал писать пролитым на стол вином откровенно любовное признание, причём крупными, сплошь прописными буквами.

Увидев это, Менелай сказал: «Да простит меня дорогой мой гость, но рано утром мне придётся ехать на Крит, важные государственные похороны, отказаться, увы, неудобно, такая уж наша царская судьба… Поручаю супруге моей и город и развлечение любезного гостя, надеюсь, Парис, ты и впредь будешь чувствовать себя хорошо».

Елена же из-за мужней спины бросила такой чарующий взгляд, что Парис всю эту ночь провертелся на ложе без сна.

И верно: на другой же день они сбежали.

Всё, о чем я сейчас рассказывал, — факты, подтверждаемые текстами. Фактом является также то, что Менелай — гений не гений, но и записным дураком его не назовёшь! Да и Елена давно уже была не девочкой. Это её-то «соблазнил» Парис?! Благодаря «чудесному вмешательству Афродиты»? «Безумная, пылкая любовь»?.. Едва Парис погиб — не успел остыть труп его, как Елена вновь выскочила замуж. Когда после падения Трои она вернулась к «отправному пункту», Менелай оказался уже четвёртым её мужем, если не шестым, как утверждают многие.

Не правильнее ли нам эту «Афродиту» — устроительницу всемирно известной «любви» Елены и Париса — именовать, основываясь на фактах, Нестором-Тиндареем-Агамемноном?

В Трое Елена заявила, что сбежала от мужа по своей воле, никем не принуждаемая. После чего вполне законно вышла за Париса замуж. Итак, троянцы, как заранее рассчитали Нестор и компания, не возвратили Елену Менелаю. У многих троянцев мелькнула даже такая мысль: хоть теперь отплатим за Гесиону!

Итак, casus belli1) был налицо — налицо оскорбление, смыть которое можно только войной; оно нанесено одному из участников клятвенно утверждённого договора о взаимопомощи, царю эллинов, иначе говоря, всем эллинам. Остаётся только созвать предводителей союза и объявить всеобщую мобилизацию.

Да только правильно говорит пословица: нет веселья без похмелья.

Странная получилась история: многие из главарей военной партии в последнюю минуту шарахнулись прочь от войны. Неужто действительно полагали, что можно лихорадочно вооружаться, строить внешнюю политику с «позиции силы» и всё это не приведёт в конце концов к войне?!

Нет ни малейших сомнений в том, что экономически Эллада уже много лет была готова к крупной военной экспедиции. Раскопки, относящиеся к десятилетиям кануна Троянской войны, открывают нам по сравнению с более ранней эпохой такие вещи, что всё это поразительно напоминает соотношение материальной культуры гитлеровской Германии и материальной культуры предшествовавших эпох: то же обеднение, серость, сведение к самому необходимому всех статей потребления. Общественную энергию целиком поглощает производство оружия. Ко времени операции «Золотое яблоко» тысяча сто восемьдесят шесть кораблей уже стояли готовые к отплытию. Иначе ни к чему было Менелаю приглашать, а Елене — соблазнять Париса. Гомер говорит о судах, вмещавших по сто двадцать человек. Но будем ориентироваться на «типический корабль» того времени, рассчитанный на пятьдесят воинов. Даже так получается круглым счётом шестьдесят тысяч человек. И эти шестьдесят тысяч тоже пребывали в полной боевой готовности. Стоило очередному кораблю сойти со стапелей, как тут же вербовались наёмники, начиналось обучение; в конце концов, не раскачивались же готовенькие боевые суда пустыми в заливах, удерживаемые «кошками» (которые, разумеется, были тогда ещё не железными, а каменными)! Очевидно, и тайная микенская дипломатия уже сделала своё дело. Фригийцы, фракийцы ожидали лишь знака, чтобы переправиться через Босфор; сарды, этруски, филистимляне и другие племена, которым приелось господство хеттов, точили зубы на сокровища богатых городов Азии и Ливана. Учитывая всё, я, думается, ещё весьма занижу общее число, если скажу, что тысяч сто вооружённых воинов ожидали только приказа Агамемнона. В эпоху, когда всё человечество исчислялось двадцатью миллионами, это солидно превышает даже гитлеровские военные силы. А ведь было ещё по крайней мере сто тысяч человек на вспомогательных службах; они поддерживали порядок в тылу, главным образом на островах: выколачивали налоги, заботились о провианте для армии, ремонтировали корабли, заменяли снаряжение, ведали службами связи и здравоохранения. Все, все они должны были находиться в состоянии полной готовности, каждый знал своё дело.

И тут, в самый решительный момент Одиссей притворяется безумцем, Пелей переодевает в женское платье и прячет Ахилла, кипрский царь, поклявшийся выставить пятьдесят кораблей, посылает всего-навсего одно судно, а на нём — сорок девять терракотовых игрушечных корабликов с игрушечными же воинами. Об этих отступниках мы знаем, но сколько им подобных могло быть ещё! Да взять хоть внезапную хворь Филоктета, болезни других героев — тоже весьма подозрительно! Что же до тех, кто явился по первому зову, то они рисковали немногим: страдающий тяжёлой наследственностью, позднее помешавшийся сын авантюриста Теламона — на двенадцати кораблях, с отрядом не больше батальона; опустившийся, изгнанный за убийство кровного родича сын Геракла — на девяти кораблях, с двумя сотнями людей… Такие в любой авантюре могут только выиграть. А если и сложат головы — невелика беда. Но для большей части союзников — особенно с периферии, островов и Севера — дело оборачивалось иначе: им, конечно, нравилось сидеть за одним столом с большими господами, выкрикивать панэллинские кличи, военная конъюнктура явно была на пользу их захиревшему хозяйству, однако идти на фронт они не испытывали никакого желания. Да не так ли было и с Хорти? Кружил повитухой вокруг «оси» Берлин — Рим, усердствовал в Антикоминтерне, а как дошло до войны, с радостью довольствовался бы ролью обозного. Или вспомним Франко!

Казна пелопоннесских городов опустела, бушевала инфляция, внутриполитическое положение было накалено до предела; Агамемнон, Нестор и их присные теперь возлагали надежды только на войну, военную дисциплину, славу и — last but not least2) — на добычу. Однако царьки, вроде Одиссея, предпочли бы ещё долгие годы наслаждаться дивно раздобревшими ценами, превращавшими в сокровище самую тощую козу Итаки. Не нужно забывать: солидная доля ценностей из сокровищниц Пилоса и Микен перебралась на поставлявшую продовольствие периферию! Итак, Одиссей обрядился в одежду землепашца, в пару с быком запряг в плуг осла и стал сосредоточенно посыпать борозду солью, делая вид, будто знать не знает, видеть не видит ахейских господ, явившихся, дабы вручить ему «повестку». «Поглядите только на моего супруга!» — рыдала Пенелопа. Однако Паламед — уже и в тот раз он — разоблачил Одиссея: выхватил из рук Пенелопы младенца Телемаха и положил его перед плугом. Одиссей тотчас остановился.

В XXIV песне «Илиады» Елена, оплакивая Гектора, говорит, что уже двадцать лет живёт в Трое. Следовательно, Гомер перенимает идущий от сказок счёт героических песен: десять лет — предварительная подготовка и скитания по водам, десять лет — осада Трои, десять лет — злоключения Одиссея на обратном пути. В действительности обратный путь — после окончательного поражения на Синайском полуострове — затянулся, вероятно, не на десять лет, а намного больше. Для тех же народов, чью прежнюю родину в Малой Азии захватили тем временем фригийцы и фракийцы, принудив их искать себе новое пристанище, этот путь мог занять и целое столетие. Самый поход — здесь можно и согласиться — продолжался приблизительно десятилетие. Но подготовка тянуться десять лет не могла. За десять лет войско не то чтобы не собралось — оно совершенно разложилось бы, — не могли первые дожидаться последних целых десять лет! Что же до скитаний по водам и проблемы проводника, то ведь эллины занимались мореплаванием уже многие столетия, от острова до острова к Трое корабль провёл бы каждый юнга.

Следовательно, легенда намекает лишь на то, что действительно имело место: отправление на войну не обошлось без проволочек и проблем. Поначалу главным вербовщиком был Нестор, ему хотелось как можно скорее вновь свидеться с вложенными в предприятие деньгами, и не только по скупости, но и потому, что в его городах сложилась особенно тяжёлая ситуация. Позднее к нему присоединился Одиссей: «Если уж меня втянули, так и другие не отвертятся!» Они стали агитировать на пару. Сборы в Арголидском заливе длились, вероятно, полгода, самое большее — десять месяцев. Столько ещё могли выдержать, не взбунтовавшись, те, кто томился в ожидании. (Да и бунтовали под конец. Не удовольствия же ради согласился Агамемнон принести в жертву свою дочь!) Во всяком случае, эти полгода или десять месяцев были полугодием или десятью месяцами лихорадочной дипломатической и организационной работы.

Но к чему я пересказал вкратце такое множество общеизвестных фактов? Просто всё это имеет непосредственное отношение к раскрытию загадки Прометея. Которая теперь, по ознакомлении с историческим фоном и общей атмосферой, вероятно, и не столь уж сложна.

Когда Прометея выселили из дворца, ему, как я уже говорил, назначили определённую годовую ренту. В результате инфляции реальная ценность этой ренты постепенно весьма уменьшилась. А государственная казна обычно такого рода ренты не увеличивает. Особенно если о том не просят, точнее: не торопят, и достаточно веско. Не думаю, чтобы Прометей ходатайствовал о пересмотре. Да он и не слишком разбирался в денежных делах, наверное, даже не сам их улаживал, для этого — и вообще для ведения хозяйства — был у него среди слуг главный прислужник, ключник, эконом, что-нибудь в этом роде.

К власти пришёл Фиест. С Прометеем он знаком не был и познакомиться не спешил — за краткое время правления забот у него хватало, да и дел было невпроворот с теми, кого именуют «представляющими интерес», «важными» придворными лицами. А что Прометей практически не мог считаться представляющей интерес и важной особой, было уже очевидно. К тому же Фиест, взяв курс на дефляцию, не разбирал платежи по пунктам, а запретил какие бы то ни было выплаты из казны одним махом. Позднее, правда, как это обычно бывает, кое-какие запреты пришлось ему снять. Дело Прометея, очевидно, не подходило под рубрику тех, пересмотр каковых был в интересах государства. То есть Прометей не получал ничего в течение нескольких месяцев.

Пришёл Агамемнон, вновь открыл шлюзы военной конъюнктуры. Иначе говоря, платежи опять потекли из казны рекой. Естественно, однако, что в таких случаях представляется новый список. Вокруг дворца толкался легион претендентов на ренту, тех, кто имел заслуги при Атрее, кто был противником Фиеста, поскольку Фиест не платил. Мы не сомневаемся: Прометея среди них не было. Не было и главного его слуги, или как он там именовался; каким бы большим господином ни чувствовал себя этот слуга в доме и в саду Прометея, в миру-то он оставался всего-навсего рабом, как же было ему показаться во дворце! Вспоминал ли Агамемнон о Прометее? Когда было время. Но было ли у него время? В те-то годы?! Конечно, иной раз Прометей действительно приходил на память молодому царю — он не мог не знать, что бог изготовляет у Кузнеца самые люксовые, как говорится, военные доспехи. (Быть может, и сам кое-что у него заказывал.) Но приходило ли, могло ли вообще прийти ему в голову, что Прометей без малого нищий и что, не приглашай его Кузнец к обеду, он просто голодал бы?

Совесть у Агамемнона была чиста; перед историей она и правда могла быть чиста, по крайней мере в этом вопросе. Он знал: Прометей получил дом, сад, слуг и ренту — всё, что положено самым почётным ветеранам. Да, он отлично помнил это постановление. Разве мог бы он вообразить, что главный слуга Прометея — увидев, как по-детски беспомощен его хозяин в материальных делах, — уже продаёт, относит в залог обстановку усадьбы, чтобы оделить домочадцев хотя бы тарелкой каши. (Остатки домочадцев — ибо тех, без кого можно было обойтись, он давно уже объявил «беглыми», сдал в рабочие отряды.) Вскоре в доме оставались одни лишь голые стены. Итак, Прометей — хотя вряд ли отдавал себе в этом отчёт — бедствовал.

И старился. Да, старился. Если бы он не старился, это бросилось бы людям в глаза, показалось бы чудом. И следовательно, мы бы знали об этом. Миф непременно поведал бы, пусть наделив его другим именем, о старике, который совсем не старился, хотя и был очень стар.

Итак, Прометей старился. Начал сутулиться, медленней стала походка, затруднённей дыхание. Лицо высохло. Белки глаз и кожа на лице пожелтели, приобрели зеленоватый оттенок.

Был, однако, во дворце человек — мне удалось всё-таки в ходе моих изысканий до какой-то степени изучить микенцев, — был некто, чей острый, недобрый глаз разглядел положение и состояние Прометея. Как догадывается Читатель, я имею в виду Терсита.

Да, в ту пору Терситу довелось несколько раз видеться с Прометеем. В ходе общих сборов на войну и ему следовало позаботиться о своих доспехах; воспользоваться доспехами серийного производства при горбатой спине и разновеликих ногах он, разумеется, не мог. Оставалось делать их на заказ, а так как деньги у него водились, он мог позволить себе любую роскошь. И, значит, Кузнец мог передать его заказ Прометею. Таким образом, они должны были встретиться, когда Прометей снимал мерку, затем ещё хотя бы однажды — для примерки и, наконец, когда доспехи были готовы. Как ни придирчив был Терсит, но работа Прометея, без сомнения, ему понравилась. Он не нашёл в ней решительно никаких изъянов. Когда Терсит обрядился в обновку, никто, и даже он сам, не сказал бы, что он горбат. Его благодарность не знала пределов. Быть может, на радостях он даже подвёз в тот день Прометея домой. Возможно, зашёл и в дом на стаканчик вина (если у Прометея, правда, ещё водилось вино), возможно, они простились в воротах, и Терсит сказал ему тут примерно следующее:

— Я ведь присматривался, сударь мой, как жил ты среди нас. Мог бы и посоветовать тебе кое-что, но знал: это дело пустое. Ты добрый бог, я же могу предложить тебе только злой совет. Но ты, может быть, и сам уже понял: доброта людей обижает. Она — как зеркало чистой воды: люди видят в ней себя. А они этого не любят. Вот ты постоянно у всех спрашивал одно и то же: для чего нужен огонь? Они же не понимали твоего вопроса, не понимали и того, что ты недоволен их ответами. А я вот прекрасно знаю, чем ты недоволен. Но поверь мне, ты ошибаешься! Поверь, они правы, когда говорят тебе: «Чтобы готовить на нём жаркое и приносить жертвы богам». Это самый искренний и при этом самый основательный ответ. Огонь с точки зрения внутренней политики нужен затем, чтобы мы готовили на нём себе пищу, с точки зрения внешней политики — чтобы приносили жертвы богам, а те оставили нас за это в покое. Ты ожидал, что однажды сыщется, наконец, этакий девственно-чистый юнец и выпалит звонкогласно: «Огонь и ремёсла нужны затем, чтобы с их помощью мы стали такими же, как боги!» О дорогой господин мой! Ты живешь среди нас вот уж — сколько? — да лет двадцать… Как бежит время!.. У тебя была возможность узнать людей ближе. Ну разве же они не такие, как боги? Оглядись вокруг себя здесь и оглядись на Олимпе! Разве они не точно такие, как боги? Знаю, речь моя зла, если перескажешь кому-нибудь — отопрусь… А может, и не стоило тебе сидеть ради этого миллион лет, как ты думаешь?.. Право, ещё неизвестно, кто из нас двоих любит людей больше. Ты, добрый бог, единственный добрый бог, или я, злобный Терсит, как меня все называют. Вот я уж никогда не стал бы людей подталкивать — будьте, мол, такими да будьте этакими. По мне, пусть остаются такими, какие есть. Они и так очень меня развлекают, развлекают безмерно… Ну, благослови тебя небо, ещё раз спасибо за труд. И если могу хоть что-нибудь для тебя сделать…

Так он сказал, но ему и в голову не пришло действительно хоть что-нибудь сделать для Прометея.

Разумеется, знал о положении Прометея, видел его состояние и Кузнец. Он по-своему даже помогал ему — приглашал отобедать, а иногда — если работали допоздна и он не боялся жены своей — звал также поужинать. Однако видел Кузнец и другое. Ибо, как ни искусен был Прометей, но ведь тому, кто работает с огнём и металлом, как уберечься от царапин и ушибов!

И Кузнец заметил, не мог не заметить: если Прометей поранит кожу — не ихор течёт из жил его, а нечто, очень и очень напоминающее кровь. И хотя Кузнец был равнодушен к политике, он всё же слышал, что, если какой-либо бог — вместо нектара и амбросии — питается вином и хлебом, он теряет бессмертие. «Выходит, и вправду?..»

Он полюбил Прометея и охотно помог бы ему всерьёз. Но ведь как это сделать тактично?

Кузнец увидел тряпицу, которой Прометей перевязал как-то пораненную руку, и припрятал её. Потом отнёс — возьмём самый простой, самый прямой путь — во дворец. И так уж давно приспело время предпринять хоть какие-то шаги перед соответствующими властями в интересах друга! Несколько дней спустя Прометея призвали во дворец. Сослались на какой-то указ по линии здравоохранения — неважно, на что именно, главное, повод нашли, — и придворный врач обследовал его с ног до головы. Обследовал и, разумеется, обнаружил, что нет никаких отклонений, всё в полнейшем порядке. Затем опять позвали Кузнеца и сообщили: его подозрения небезосновательны, Прометей стал смертным. И к тому же смерть его не за горами: на печени злокачественная опухоль величиною с два кулака по крайней мере. Что делать, нельзя позволять какому-то орлу терзать себя в течение миллиона лет — такое ни для кого не проходит безнаказанно. Тогда Кузнец с данными медицинского осмотра на руках перешёл в другое официальное учреждение, где имел важную и полезную беседу.

— Господин мой и, если позволишь, друг! — обратился он в тот день к Прометею, едва они пошабашили. (Цитата не дословная.) — Мне твои заботы известны. Это и мои заботы. Ты скромен, не требуешь себе положенного, а ведь сам небось знаешь: дитя не плачет… Хочу я помочь тебе.

— Пусть не тревожат тебя мои беды, друг мой, — ответил Прометей. — Бывало мне и похуже.

— И всё же я хочу помочь тебе, господин мой, отблагодарить за божественную твою работу да за все добрые советы, что ты давал мне. А помочь хочу так, чтобы не только тебе, но, может, и мне, мне самому была тоже польза от этого. Вот видишь ли, я уже говорил тебе: можно ль мне развернуться здесь по-настоящему, в таком-то бардаке, на мизерном этом участке, в самом перенаселённом районе города?! А ведь только вчера говорилось: хоть сотню рабов нагнал бы мне храм Зевса и сырья вчетверо против нынешнего выдал бы. Ну, и ты — сколько ведь ты носился с излюбленным своим планом, чтоб построили мы, значит, печь высокую да с механической воздуходувкой. Теперь я и для этого государственную субсидию получил бы. Передай ты мне свой участок в пользование — только в пользование! — места там прорва, на всё про всё хватит. А в доме твоём, при тебе, и мне с семейством да челядью разместиться можно. Соорудим плавильни, ни латать, ни штопать не станем, совсем новенькое дело в ход пустим, все твои замечательные планы претворим в жизнь. А уж я щедро позабочусь о твоём содержании. И всё, как положено, оформим, договор напишем, взаимно примем на себя заботу друг о друге.

Dictum — factum3). Договор о пожизненном содержании был заключён.

Радовалось казначейство, окончательно освободившись от забот о содержании бога, вернее — в последнее время, — от угрызений совести. Радовался Калхант и весь жреческий корпус; теперь-то уж Олимпу сказать нечего, Прометей не только проживает вне стен крепости, но вся его общественная роль, даже пассивная, сведена на нет: он — хотя и забытый, но до сих пор законный обладатель ренты — больше не имеет отношения к государственной казне.

И радовался Кузнец.

Не будем всё же начисто исключать и такую возможность, что он искренне полюбил Прометея и жалел его. Ну, и потом — тот, кто худо питается, как работать-то станет?! Может быть, кто-то недоумевает: что же, мол, не помог тогда раньше, из собственного кармана? Э-э, на каком мы свете живём, право! Да сам-то Кузнец разве даром получает хлеб и вино на рынке? Ну нет, он не благотворительное заведение. Я — тебе, ты — мне… Что? Ах, Прометей на него работал? Но-но! Прометей работал просто так, ради собственного удовольствия, это повелось у них с самого начала. А теперь вдруг, ни с того ни с сего, плати?! Когда бог работает даром?! Нет, дорогие мои, тут вопрос принципа!

Но, вообще-то говоря, Кузнецу и самому неспокойно было от того, что Прометей работает даром. А если завтра он возьмёт да и не придёт больше? Или — чего не бывает! — переманят его? А наш Кузнец-то нахватал заказов на «божественную» работу сверх головы!.. Нет, нет, так гораздо лучше со всех точек зрения, теперь и относительно налогов всё ясно, всё оформлено по закону. Прометей стал членом семьи, работающим членом семьи.

И жена не посмеет больше душу Кузнецу выматывать — зачем, де, за стол с ними садится и всё такое. Теперь пусть помалкивает!

Но главное: вот он, дом и огромный участок!

Мы вправе предположить, что на этот раз Кузнец получил солидную государственную ссуду — отчасти за примерную, истинно гражданскую готовность пойти на жертву, отчасти же потому, что это было в интересах военной партии. И вот с поразительной быстротой, притом по последнему слову техники (вспомним про автоматы «Гефеста»!), были выстроены новые плавильные печи, кузницы, склады. Ведь мы и поныне с полным правом дивимся сооружениям бронзового века, от Микен до берегов Нила. Однако нам, венграм, например, наряду с качеством этих сооружений впору дивиться ещё более — там, где об этом сохранились в архивах сведения, — той быстроте, с какой они строились. Причина этого явления в том, что рабу, который трудится лучше и больше, давалось больше пищи, одежды и всего прочего, а тех рабов, которые работали лениво, плохо, лишали всяких благ. Вот каким хитроумным способом умудрялись они заинтересовать раба!

Итак, новые мастерские, к радости Прометея, отстроились быстро и уже давали продукцию.

Прошло совсем немного времени, и всё — новое предприятие, красивая усадьба, большой сад — в реестре переписано было на имя Кузнеца. Ибо придворный врач, хотя и не был светилом, как вообще такого рода придворные врачи, в случае с Прометеем, столь очевидном, мог с достаточной достоверностью предсказать скорую смерть. Когда же умер Прометей? Мы можем вычислить и это с приблизительной точностью. В преддверии Троянской войны, когда Микены лихорадочно вооружались, он был ещё жив и работал. Гомер — как мы не раз отмечали — подробно описывает или хотя бы называет довольно много предметов, которые традиция считает делом рук Гефеста. Однако до самой войны Прометей, скорее всего, не дожил. Сомнительно, чтобы ахейцы при длительной и трудной осаде Трои обошлись без его исключительных технических познаний. Мы знаем, как упорно, по полгода, по десять месяцев кряду, добивались они участия в походе того или иного прославленного воина, например Филоктета, чьи личные достоинства либо достояние — как в нашем примере стрелы Геракла — могли бы способствовать победе. Самым высокопоставленным представителем инженерной мысли в ахейской армии был Паламед, великий изобретатель и пионер в технике. Мы знаем его как человека бесстрастного, открытого, объективного — это типичный «технарь», заподозрить его в профессиональной зависти немыслимо. Всё, что относилось к естественным наукам и технике, интересовало его безмерно. Значит, он не мог не знать Прометея. Когда уже никто в Элладе не вспоминал доброго бога, он, конечно же, не забыл о титане — источнике всех ремёсел. Паламед одним из первых включился в работу по вербовке и организации войска. Если бы Прометей был ещё жив, Паламед ни в коем случае не оставил бы его в стороне! Проанализировав и это, мы можем сказать, что Прометей умер перед самой войной. Добавим: это произошло между 1200—1195 годами до нашей эры, — смею утверждать, что lustrum4) найден нами безошибочно.

О похоронах позаботился, само собой, Кузнец. Хотя вполне вероятно, что этот случай не был оговорен в заключённом ими договоре: пристойно ли оскорбить божество, допустив возможность его смерти! Думаю, что похороны прошли прилично, в соответствии с предписаниями религии, но ни особой государственной церемонии, ни празднества с посвящением в герои — ничего подобного не было. Прежде всего для государства он был частное лицо, и только, а потом — вспомним хотя бы политическую ситуацию тех лет! Поэтому не будем удивляться, что похороны божества, долгие годы жившего незаметно и тихо, а теперь так же тихо скончавшегося, не стали сколько-нибудь заметным общественным явлением. И не нужно упрёков за то, что не воздвигли на его могиле достойный памятник. Ибо — когда? И — кто? Быть может, Агамемнон? В это самое время он отправлялся на войну. А едва вернулся, тотчас же был убит. Эгист? Ему-то какое до этого дело, когда своих забот — через край! Орест? Как будто у него, бедняги, было для этого время! Ну, а там вскоре пожаловали дорийцы. Мы не знаем места последнего упокоения Прометея. Как не знаем могил стольких других почтенных микенцев. Например, того же Кузнеца. Да и много ли известно нам могил тогдашних двадцати миллионов людей?! В конце концов, вот мы сами, три с половиной миллиарда, — живой памятник всем, кто был до нас, а также колыбель всех тех, кто придёт после нас.

1) Повод к войне (лат.)

2) Не в последнюю очередь (англ.)

3) Сказано — сделано (лат.)

4) Пятилетний отрезок времени (лат.)

600,#links,#footer,#content,#header,400