Ватага

Прометей, по всей вероятности, крепко спал в ту ночь, в моменты же «парадоксального сна», как выражаются психологи, его посещали волнующие сновидения. И вот опять перед ним, кувыркаясь, падает с высоты в бездну орёл: одно крыло неловко прижато к боку, второе, полураскрытое, беспомощное, тряпкой болтается на ветру; когти судорожно сведены, как у всех хищных птиц. Одна за другой пронеслись картины этого необыкновенного дня, в течение которого с ним произошло больше событий, чем за весь предыдущий миллион лет. Наконец он проснулся, и весёлый утренний шум лагеря ударил в уши. Кто-то успел уже поохотиться на рассвете: здесь насаживали на вертел «жертвенную» горную козу, там ощипывали подстреленную птицу. Поодаль раб доил ослицу, но особого интереса это не вызывало, тем более что кто-то уже тащил с телеги непочатый бурдюк с вином.

Дорога вела теперь большей частью под уклон. Часто приходилось подвязывать колёса, некоторые телеги ставили на полозья. Ведь место пребывания Прометея, без сомнения, должно было находиться где-то в районе самого высокого кавказского перевала. Восточные сказания в один голос утверждают, что во время Потопа над водою подымалась лишь одна вершина Арарата. Следовательно, прикованный к скале Прометей не пережил бы Потопа и орёл не мог бы день за днем исполнять волю Зевса, если бы место, назначенное для казни, надолго скрылось под водой.

Они держали путь к югу, верней, к юго-востоку, потом повернули на запад и двигались дальше по караванной дороге ассирийских торговцев. Путь этот шёл вдоль черноморского побережья нынешней Турции. Теперь Геракл и его соратники предпочитали обходить стороной хеттские города, зато охотно сворачивали к любому ахейскому или вообще греческому поселению, где их всегда принимали гостеприимно и дружелюбно.

Итак, после двухдневного перехода они повстречали у подножия Кавказского хребта упоминавшиеся уже коневодческие племена и здесь надолго остановились лагерем. Лошадиный торг не терпит спешки. Геракл затем и избрал неторопливый обходный путь, чтобы собственные их тягловые лошадки немного отдохнули и освежились, то есть стали пригодны для мены. А дальше дело могло сложиться по-разному. Можно было, чин по чину, выменять у местного населения знаменитых их лошадей на своих заезженных, загнанных, дав к ним в придачу бронзовую посуду, полотняные и шерстяные ткани из военных трофеев. И самое для кочевников главное — оружие. А ещё можно было просто напасть на них и отобрать лошадей. Мы должны понять дух времени: это отнюдь не считалось действием предосудительным, напротив! И если Гераклово войско не нападало и не грабило, а покупало лошадей, это объяснялось лишь тем, что и кочевникам известен был дух эпохи, а потому табуны свои они держали в хорошо защищённых укрытиях и заключали сделки под бдительной охраной, в подходящих для того, оберегаемых оружием и богами местах.

Едва ли можно было достойнее и удачнее реализовать трофеи, приобретённые в войне с амазонками, чем сделали это воины Геракла. Конечно, лошадей приобрели больше, чем было действительно нужно: дома их можно продать в пятьдесят, в сто раз дороже! Правда, до тех пор реальная их стоимость возрастёт намного — тут и падёж, и пошлина, и переправа через Геллеспонт, — но всё равно овчинка стоила выделки. Поэтому нет сомнения, что приобрёл здесь лошадей даже Пелей, хотя уж кто-кто, а он-то запрягал в свою колесницу двух лучших — «бессмертных»! — коней Эллады.

Не стану расписывать во всех деталях дальнейшие их остановки, приятные или вынужденные привалы. Я только хотел пояснить, что путь наших героев до Трои занял по крайней мере несколько недель, а точнее — добрых два месяца. Таким образом, у Прометея было вдоволь времени, чтобы познакомиться со своими спутниками и разобраться в делах мира.

Воспользуемся случаем и мы.

Моим читателям, наверное, бросилось в глаза, что в ходе реконструированной беседы у костра Геракл, Асклепий и другие высказывались иной раз о небожителях без особенной почтительности. Возможно, кое-кто уже склонен считать эту реконструкцию «атеистической отсебятиной». Другие, может быть, рассуждают так: что же, ведь Прометей — бог, хотя и опальный; Геракл — сын, да к тому же и правнук самого Зевса; Тесей — сын бога Посейдона; Асклепий — Аполлона; хотя о других присутствовавших сведений нет, вполне вероятно, что и они из той же среды. А ведь всем известно, что в кругу семьи даже королям не говорят «ваше величество»; вообще, те, кто приближен к сильным мира сего, частенько тешатся наглой фамильярностью, полагая, что это свидетельствует об их собственной избранности; то же и с небожителями — достаточно вспомнить нынешних наших ризничих и звонарей, которые, прошу прощения, зевают или почесывают зад, а то и плюнуть не постыдятся там, где простой смертный преклоняет колена. Должно быть, и это приходит в голову некоторым моим читателям, но они ошибаются.

Чтобы понять всю ситуацию и убедиться в максимальной достоверности моей реконструкции, стоит поразмыслить о том, что за ватага, пользуясь выражением самого Геракла, сошлась под его началом. Как жили эти люди, и в каком они жили мире?

Пожалуй, можно начать с конца: в каком мире они жили? (Ещё раз повторю: мне не хотелось бы — будучи всего лишь прилежным студентом — являться здесь в профессорской мантии. Я только размышляю, делаю выводы и полученные результаты отдаю на суд публики. Иными словами, я не только не поучаю, но сам держу экзамен.)

Удивительный был этот век — тринадцатый век до нашей эры. Ценнейшим ядром известного тогда мира (от Босфора примерно до нынешней Ливии) владели три великие военные державы. Вот уже восемьдесят лет — в почти неизменных границах.

Самая значительная и самая богатая из них — Египет. С трудом верится, сколько всего знал и понимал, сколькими науками и ремёслами владел народ Египта к концу XIX — началу XX династий, иными словами, к концу эпохи Нового Царства. Не только архитектура, скульптура, живопись заслуживают восхищения нынешнего человека, но и — о чём говорят реже — их наука врачевания. Египтяне знали систему кровообращения, проводили сложные операции, в том числе и черепные. Поразительны их успехи в астрономии, геометрии, математике. Они достигли высокого уровня в технике, имели большие достижения как в тяжёлой промышленности — доменное, оружейное дело, так и в лёгкой — горизонтальные ткацкие станки, гончарные изделия со сложным рисунком, предметы из стекла небывалой расцветки. Да вспомним хотя бы созданный ими судоходный канал между Нилом и Красным морем, этот искусственный водный путь, копию которого Лессепс1) осмелился вновь осуществить лишь три тысячелетия спустя! По уровню производства, техники и производительности труда Египет башней высился над всем тогдашним миром; по пальцам можно было перечесть те продукты и изделия, которые где-то, кому-то удавались лучше, чем в Египте, на его землях и в его мастерских. Так, в описываемое время, но и раньше, в течение многих столетий, по-настоящему добротные корабли строились в финикийских доках; из Финикии же попадали на мировой рынок пурпурные краски самых различных оттенков и тончайшее стекло; поставляли финикийцы также ливанский кедр, драгоценнейший строительный материал, и ливанскую кожу, почитавшуюся в те времена царицей среди кож. Однако не надо забывать, что и Финикия — которая тогда находилась под властью города Сидона — принадлежала к сфере влияния Египта. И платила ему двойную дань. А ещё точнее — тройную. Ибо выплачивала ежегодную вассальную дань продуктами сельского хозяйства, металлами, готовой продукцией, платила таможенную пошлину за корабли свои, платила портовые налоги. За это египетская армия и морская полиция брали её под защиту. Но если какой-нибудь окраинный финикийский, город забывал вдруг послать драгоценный дар фараону — хотя и не было на этот счёт никаких письменных указаний, — то столь оскорбительное нарушение этикета, даже при отсутствии отягчающих обстоятельств, квалифицировалось как бунт и каралось беспощадно.

Платила дань Египту и сказочно богатая Эфиопия. Данниками Египта были народы Палестины, большая часть сирийцев. Расплачивались сельскохозяйственными продуктами, металлами, драгоценными камнями и, не в последнюю очередь, рабами.

Благодаря этим сверхдоходам средний уровень жизни в Египте был по сравнению с другими странами очень высок. На этот счёт мы располагаем обширнейшими источниками — от школьных сочинений, самой скромной, зато и самой рельефной опоры историка, до государственного архива. Рабов мог держать горожанин среднего сословия, мелкий торговец, мелкий ремесленник, государственный и культовый служащий весьма невысоких рангов, то есть те слои населения, которые в любом другом государстве, несомненно, трудились от зари до зари только ради пропитания. Между тем с установлением Великого перемирия цены на рабов и в Египте поднялись крайне высоко. Обогащение средних слоёв привело к формированию своего рода «потребительского общества»; потребности, несколько поколений назад характерные только для богатых из богатых, стали теперь массовыми. Обеспечить рабочую силу для удовлетворения этих потребностей — вспомним хотя бы дошедшие до нас в руинах грандиозные строительные сооружения египтян! — было трудно. Не говоря уж о том, что требовалась не просто рабочая сила, а обученная и квалифицированная!

То ли было ещё сотню лет назад, когда после очередного военного похода или набега рабов гнали десятками тысяч, поставляли их в храмовые и государственные имения, в бесчисленные мастерские. А ведь ещё чуть не столько получали воины, даже рядовые воины, — это была их доля из добычи за храбрость. Но старому миру пришёл конец. Затевать грабительские войны против богатых и цивилизованных государств — иначе зачем и нападать! — уже невозможно. При последней попытке Египет и сам едва устоял. В 1312 году до нашей эры под Кадешом из-за серьезного организационного просчета просто случайность избавила самого фараона от хеттского плена. Пожалуй, спасла Египет от поражения только его репутация, только то, что сами победители не верили очевидному — своей победе.

В 1296 году до нашей эры две главные военные супердержавы эпохи заключили первый, насколько нам известно, в мировой истории длительный договор о ненападении, к тому же в общих чертах — на основе действующих и ныне «пяти принципов» мирного сосуществования. «Treuga Dei» — «Божественное перемирие» — было закреплено и браком: Хаттусили III отдал в жёны Рамсесу II свою дочь. К слову сказать, договор, главное же, его длительность подкреплялись тем, что хетты и египтяне в равной мере опасались грозного усиления Ассирии.

Не мог Египет вести успешные войны, имеющие целью приобретение рабов, и в Африке: мешали этому, с одной стороны, трудности преодоления пустыни, с другой — партизанская тактика местных народов. Ещё недавно мирные племена вдруг вооружились и время от времени находили таких вождей, что отваживались даже совершать набеги против империи. Да, иной раз они «оказывали любезность» Египту — попадали в плен и становились рабами. Так, в уже упоминавшейся битве 1229 года до нашей эры, где участвовал и микенский флот, захвачено было около десяти тысяч рабов. Не богато, что правда, то правда. Да и какие это были рабы! Сопровождавшие войско женщины, дети, ни в чём не знающие толка варвары. В такой войне Египет терял больше, чем приобретал.

И в довершение всего минули те времена, когда рабов поставляли моряки-пунийцы. Повышенный спрос быстро привел к истощению все окрестные медные и оловянные рудники. Теперь сидонцам, предпринимая дальние экспедиции, приходилось выбирать: либо они снабжают рынок металлами — и тогда им следует жить в дружбе с прибрежными народами, а значит, принимать на свои корабли лишь столько рабов, сколько продадут им по сходной цене сами аборигены; либо отправляются на охоту за рабами, но тогда уж нечего и рассчитывать в этих краях ещё на какие-нибудь товары, всего же разумнее вообще подольше не показываться там, где однажды удалась такая охота. А поскольку колонии пунийцев раскинулись, можно сказать, по всему Средиземноморью и сохранение их за собой было для Сидона вопросом существования, у пунийцев имелось достаточно причин поддерживать с народами побережья мирные отношения. Итак, финикийцы уже не привозили, или почти не привозили, рабов; зато поставляли иной человеческий материал. Другими словами, в Египте воцарился период «brain drain»2). Мне и самому странно употреблять это бытующее сейчас выражение, но древнеегипетского языка я, увы, не знаю, а сущность явления этот термин выражает вполне. Создавая лучшие условия жизни, обеспечивая более высокую оплату, Египет старался переманить к себе каменщиков, плотников, дерево- и металлообработчиков, судостроителей, стеклодувов и солдат, солдат, солдат. Справиться с убийственной нехваткой рабочей силы иным путём они не умели.

Ведь как было до сих пор? Обычно сельские общины, посёлки арендаторов, крупные поместья, храмы попросту уведомлялись, когда и сколько воинов они должны выставить. Однако теперь вдруг повсюду выяснилось, что те, кто предназначен к воинской службе, способны принести гораздо больше пользы государству, если оставить их мирно делать своё дело. Даже фараон, желая завоевать на свою сторону какого-нибудь сановника или верховного жреца — а надобность в этом всё возрастала, — не мог одарить его больше, чем освободив от повинности выставить столько-то воинов. Все просили об этой милости, решительно все ссылались на «незаменимость» своих людей. В прежние времена фараон мог рассчитывать, во всяком случае, на отряды элиты — боевые колесницы. Это был аристократический род войска, куда знатные юноши являлись с собственными колесницами, лошадьми, слугами; теперь же, когда видов на богатую добычу почти не имелось, и этот род войска претерпел изменения, весьма напоминающие те, что произошли с венгерскими гусарами от начала нашего столетия до второй мировой войны. Поэтому фараон, где только мог, от Испании до Чёрного моря, набирал чужеземцев: «Одет-обут будешь и сыт всегда будешь, плата хорошая — так что поступай, браток, в солдаты, наша армия — самая могучая, лучше всех вооружённая армия!» Для поддержания внутреннего порядка и теперь уже только оборонительных в основном сражений, рассуждали в Египте, сойдёт и армия наёмников. У них хоть не будет особых претензий на почести и славу. (А между тем именно в то время фараон и его приближённые раздавали награды направо и налево — даже после проигранной битвы. Да так оно обычно и бывает.) Однако расчеты эти не оправдались. Нищие и совсем необразованные варвары, набранные из дальних захолустий, плохо вживались в цивилизованный мир. Да и нам ещё памятно по старым, разумеется, временам, как самодурствовали над городскими штафирками наши смертельно им завидовавшие «фараоны» — выходцы из крестьян! Ещё бы. У наемника ничего нет. Только оружие. Зато у этакого прыща есть всё. Что же, отнимем! И пусть себе бежит жаловаться. Ведь кого пошлют для разбирательства? Такого же наёмника, да ещё, может, земляка-соотечественника — во всяком случае, того, кто «дорожит честью оружия», а проще сказать: ненавидит весь этот «цивильный сброд». И понятно, что ненавидит: ему-то никогда не стать богатым и полноправным египтянином!

Итак, между воинами и гражданским населением Египта создалась напряжённость. При этом среди пришельцев — и чем дальше, тем больше — попадались люди незаурядные, выделявшиеся своими познаниями, военными заслугами; некоторые из них, обладавшие особой приспособляемостью, становились более египтянами, чем сами египтяне, за что и получали от фараона высокие воинские или административные назначения. Следовательно, назревали противоречия между исконными высшими сословиями — крупными землевладельцами, верховной кастой жрецов, то есть теми, кто использовал государство в своих интересах, — и новой аристократией, которая постепенно становилась действительно реальной силой в руководстве государством. Всё это накладывалось к тому же на многовековые противоречия между Севером и Югом из-за религиозных конфликтов, иначе говоря — из-за привилегий. Нелегко было править Египтом!

Кроме того, в обществе исключительно высокого жизненного уровня — тому и ныне нетрудно найти примеры — нередко существует крайняя поляризация. Возьмем прежде всего массы совершенно нищих рабов. Как раз по документам описываемого времени мы впервые узнаём о смутах среди рабов — забастовках, групповых отказах от работы. Затем следуют земледельцы. Расслоение этой группы весьма и весьма сложно, и, если бы не близкие для нас аналогии, я бы сказал: необозримо. В тени колоссальных владений, принадлежавших жрецам, государству и крупным землевладельцам, в Египте жили миллионы арендаторов и владельцев крошечных парцелл; кое-где одна парцелла обрабатывалась даже сообща. Жили эти люди как придётся. Если урожай был хорош, выплачивали положенное — пять шестых, а на оставшуюся одну шестую часть кое-как перебивались с семьёй до нового урожая; отдавали богу богово, а фараону фараоново да ещё умудрялись придержать зерно для будущего посева. Если же, например, стихийное бедствие разрушало плотины и оросительные каналы и власти на несколько педель кряду отрывали земледельцев от собственных участков, так что они не поспевали их обработать; если — как не раз бывало в Египте — капризная погода год за годом губила урожай, губила надежды, что могли они поделать тогда? Вероятно, очень часто и очень многие не платили налогов, не выполняли поставок, иначе вряд ли так суровы были бы назначавшиеся за это наказания. Мы знаем случай, когда исполнительные власти подвесили не уплатившего налоги земледельца вниз головой в собственном его колодце и так утопили. После чего все окрестные земледельцы побросали дома свои и земли и в панике бежали. Куда? В самом деле, куда? В города, конечно. Туда, где под сенью пышных дворцов сбивалась всегда самая беспросветная нищета. Нам немногое известно о восстании Ирсу, знаем только, что было оно жарким и кровопролитным, а также что организовали его, по мнению египтян, буяны и забияки чужеземного происхождения. (Впрочем, чему же тут удивляться: ведь и парижский май 1968 года, по мнению властей, был делом не французских студентов, а «забияк-иностранцев».)

Иначе говоря, огромен был авторитет Египта и огромны его богатства во времена Геракла, однако это был уже больной организм.

Общество потеряло самую элементарную динамику. Тот, кто был беден, оставался бедным. Он мог стать ещё беднее, мог даже — в неурожайный год — стать бездомным нищим. И, напротив, в удачный год мог немного подняться, насытиться, приодеться в какое-нибудь тряпье, Но он оставался бедняком. Тот же, кто был богат, мог, неумело хозяйничая, стать чуть-чуть беднее, чем его отец, или, при сноровке и удаче, наживал ещё больше добра — но в любом случае он оставался богатым. Средние слои — хотя жили лучше, чем где бы то ни было, — могли иметь двумя рабами больше или меньше, но перескочить через самих себя не могли, ни вверх, ни вниз. Египет был больным организмом. Это было застывшее, утратившее динамику развития и в то же время исполненное внутренних противоречий общество. Так застывает иногда стекло: один щелчок, и оно разлетается в пыль.

Ещё тяжелее была больна другая супердержава: военное государство хеттов. В былые времена их цари жестокой рукой сплавили, спаяли и умело организовали своё обширное многоязыкое и разноверное государство. Однако в описываемое нами время, повторяю, от всего этого мощного организма осталась лишь его поистине гротесковая бюрократия. Что же касается авторитета, то вот характерная деталь: дипломатическую переписку с Египтом и иными закордонными странами царь хеттский вел на международном языке того времени — аккадской клинописью; но уже своим малоазийским вассалам, в том числе тамошним ахейским городам и даже Трое, писал на принятом при дворе несийском языке: вассалам положено обучиться языку суверена! Всё это так, да только в клинописных посланиях Египту от хеттских царей всё чаще фигурирует слово «дай!». «Любезный брат мой и родич, дай благородного металла, дай воинов, дай оружие, дай зерна!»

Да, даже зерна. Хотя у хеттов имелось, по всем признакам, развитое животноводство и поливное земледелие. По какой же причине цари оказались в столь стеснённых обстоятельствах?

Земля и стада принадлежали воинам. У каждого воина, в том числе самого рядового, была земля. На это он жил, на это содержал себя и семью во время мира и во время войны. Однако обрабатывали землю рабы, и за животными ухаживали тоже рабы. Хетты презирали труд, даже торговец был в их глазах почти что нечеловек. Слово «мужчина» для них было равнозначно слову «воин».

Всё и шло своим чередом, пока велись одна за другой войны, приносившие большие трофеи, а главное — рабов. Но теперь был мир. Великое перемирие с Египтом и его вассалами. Военный «пат» между великими державами. Войнам, конечно, как не быть, — они были, но какие?! Жалкие карательные экспедиции против беспокоящих границы нищих кочевников, против бунтующих бедных вассалов.

Рабов выматывали до последней крайности. Как содержать скот, хетты знали, а вот как «содержать» рабов — нет. Они издавна привыкли: «раздобыть раба — дело нехитрое». На войне — конечно, но теперь?! А тут ещё пресловутые «мягкие» законы хеттов. Хаммурапи карал смертью за похищение раба. Хетты — всего лишь штрафом. Но штраф-то мало-помалу оказался чуть ли не ниже рыночной цены раба. Разбогатевшие во время военных походов «вожди» — князьки и царьки — попросту крали рабов у бедноты, выплачивали штраф, если же законный владелец не успокаивался, убивали его и — опять платили штраф. Так началась сильная поляризация и в хеттском обществе. Земли приходили в запустение, бедняки всё глубже погружались в бедность — хорошо ещё, если не попадали сами в долговое рабство. Богатые же богатели. Становились всё богаче. По крайней мере относительно. И всё могущественнее.

Только царь был среди них исключением: его достояние таяло, пожираемое административным аппаратом, войском, неизбежными, но бесполезными и ничтожными военными экспедициями.

Если он нуждался в воинах, приходилось наделять их землей, давать рабов — меньше становилось земли и рабов у него самого. Если хотел заполучить воинов по дешёвке и освобождал, по древнему хеттскому обычаю, годных и соглашавшихся стать воинами рабов — меньше становилось рабочих рук, невспаханной оставалась земля. (А воин, однажды освобождённый, уже не возвращался из похода к земле. Более того, ему самому причиталась теперь земля и, конечно, рабы — из военной добычи. Только откуда в те времена было взяться добыче?!) Главным источником царского дохода становилась дань от вассалов, от расселившихся по побережью — главным образом греческих — городов, да ещё налоги, взимаемые с торговцев. Если удавалось их вытребовать. Вассалы же за это выговаривали себе всё больше прав и всё меньше ценили ту защиту, которую сулили им львы Хаттусили.

Между тем торговые города предпочитали уже опираться на собственные войска и на соглашения с соседями о взаимной выручке. Обзавелись наемниками и царьки разных городов и племён, они вели друг против друга войны, вступали друг с другом в военные союзы. Очень подозреваю, что бесчисленные налоги и штрафы, которые взимали хеттские местные власти с Гераклова войска, пошли отнюдь не в центральную государственную казну.

Так обстояли дела. Пока хеттское государство, объединяя разнородные силы, могло пускаться в такие войны, которые приносили ему несметное число рабов, царь Хаттусили ещё пользовался авторитетом. Но нынче — в пору мирного сосуществования, тянущегося с 1296 года?!

Гераклу всё это было хорошо известно, ведь, как мы знаем, он провёл три года рабом в Ливии, у владетельной дамы Омфалы.

Убийство Ифита было уголовным преступлением. И хотя несчастный юноша прибыл только затем, чтобы выследить Геракла, подозреваемого в краже, формально он был гостем Геракла. Эклектические крито-микенские законы требуют от преступника весьма скромной очистительной жертвы: одну — самое большее две мины серебра. И вот странный, но проливающий яркий свет на характер нашего героя факт: после стольких подвигов, стольких славных походов у него не было одной-двух мин серебра! Судьям-жрецам ничего не оставалось, как взять его под стражу и продать на три года в рабство. Омфала, судя по всему, была весьма деловая дама: она прикатила на поиски рабыни в Элладу, где этот товар как ни вздорожал, но всё ещё был дешевле, чем в Малой Азии. (К тому же, сама из греческих переселенцев, она предпочитала держать прислугу, говорящую по-гречески, и вообще была искренне убеждена, что «греки, даже рабы, намного превосходят сообразительностью всех прочих».) Хочу подчеркнуть ещё раз: ей нужна была рабыня! В самом деле, не шутки же ради Омфала одела Геракла как женщину! Можно, конечно, и пошутить — обрядить могучего, обросшего щетиной богатыря в женское платье, заставить его неуклюже в нём путаться, — но такая шутка хороша однажды, если же проделывать это три года подряд, то тут уж никакого остроумия нет. А дело в том, что жрецы спешили, хотели поскорее всучить кому-то Геракла. (Наш герой обладал, наверное, отменным аппетитом, и они боялись, что ему перепадёт слишком много жертвенных животных. Кормить, однако, приходилось: нельзя ведь было допустить порчи товара!) Итак, Геракла отвели к Омфале. Омфала же была не слепая, она видела, что перед ней не ткачиха, но решила: на вид раб смышлёный, как-нибудь выучится, ну, в крайнем случае и другое дело для него найдётся. А чтобы не пошла про дом её дурная слава, велела она переодеть новое своё приобретение в женское платье и предупредила, чтобы среди ткачих в мастерской раб вёл себя пристойно.

(Из чего можно сделать вывод, что Омфала, дама весьма состоятельная, давно перешагнула границу первой молодости, да и прежде вряд ли была очень уж соблазнительна. Так что созданные позднее произведения искусства трактуют этот сюжет неправильно в самой основе.)

Во время Великого перемирия, длившегося круглым счетом сто лет, наиболее динамическую картину после упадка Митанни являла собою вновь становившаяся мощной державой Ассирия. Великий её властитель с почти непроизносимым именем — Тукултининурта — несколько раз успешно водил свои войска на покорный Египту Вавилон, захватил сокровища, рабов и даже одну из главных святынь. Однако в описываемое нами время ассирийские князьки — при поддержке вавилонян, больших мастеров интриги, — устроили заговор и прикончили Тукултининурту, а вместе с ним и централизованную диктатуру. Теперь страну выматывали экономические неурядицы. Былое богатство давала Ассирии торговля с внешним миром; однако в это время ассирийцам нигде не удавалось основывать колонии. Что это было со стороны великих соседей — «запрет иммиграции», «бойкот»? Во всяком случае, ассирийцев боялись. И ассирийцы, за неимением лучшего, занялись земледелием. Вот только очень уж мало было у них рабов! Но для того, чтобы затевать грабительские войны с могущественными сопредельниками — особенно теперь, после убийства Тукултининурты, — сил не было. Тогда, не имея возможности раздобыть рабов извне, они создали сословие рабов у себя. Строго говоря, по самому духу патриархального ассирийского правопорядка все члены семьи являются, по существу, рабами главы семьи — даже если речь идёт о незаконной жене или о приёмных, неродных детях. Поэтому в Ассирии усыновляли всех подряд: человек впал в нищету — его усыновляли; запутался в долгах — усыновляли; пахарь в неурожайный год взял ссуду под невероятные, ростовщические проценты, которых, разумеется, выплатить не мог, — усыновляли. Словом, гипертрофированное семейственное чувство привело к такому массовому усыновлению, что, если бы социальная политика Ассирии знала хоть мизерную надбавку на семью, государство осталось бы голым. А перешло бы всё в карман только самых богатых. Иными словами, и здесь чрезвычайно быстро шла социальная поляризация: с одной стороны, беднота превращалась в рабов, с другой — наиболее могущественные стремительно обогащались. А тут ещё недостаток рабочей силы, пополнить которую из внешних источников ассирийцы не могли: сравнительно бедной стране рассчитывать на brain drain не приходилось. Что же до недавно созданной и похваляющейся несколькими победами армии, то в конечном счёте она сильна была только разглагольствованиями да угрозами: кичилась и точила зубы на всех и вся, твердила, что хетты вконец разложились, изнежились, что Египет всего-навсего папирусный лев, однако выступить активно не могла и она. Так что — хотя ассирийцев побаивались — подлинного международного авторитета у них не было. (Настолько, что побитый ими же правитель Вавилона, вассал египетский, выражал Египту дипломатическим путем протест за то, что фараон в некоем послании приветствовал ассирийского царя обычным среди равных обращением «брат». А между тем «владыки ассирийские были с незапамятных времен данниками вавилонских царей». Так пенял фараону один из последних касситских царей Вавилона, в то время как себя самого именовал вовсе не «братом», а всего лишь «рабом великого фараона» и сообщал в том же послании, что четырнадцатикратно припадает к стопам фараоновым, причём семь раз падает на живот и ещё семь — на спину. Вот он, язык дипломатии!.. Ибо Вавилон, переживая период упадка, особенно гордится своим прошлым, традиционным своим культурным превосходством и всем тем, что сделали вавилоняне во имя прогресса. Какой уж тут «брат» — царь ассирийский!)

Так выглядел век Treuga Dei на доминирующем континенте.

А как обстояли дела в тёмной Европе? Вернее, в единственной её, чуть брезжившей светом точке — Микенах? Иными словами, в городах, главным образом пелопоннесских и ахейских, позднеэлладского периода, среди которых Микены были primus inter pares3).

Города эти с большим опозданием по сравнению с Азией, но с тем большей страстью включались в кровообращение мира. Около 1500 года до нашей эры извержением Санторина было уничтожено Критское государство. Города обратились в развалины, остатки населения, весь богатейший некогда остров стали лёгкой добычей ахейцев. Восприимчивые эллины быстро усвоили критскую культуру и цивилизацию, которая отличалась не столько оригинальностью, исключительностью своей, сколько универсальностью. Эта универсальность потом до конца оставалась характерной чертой греческого миропонимания и образа мысли. Оказавшись на Крите, ахейцы сразу же были включены в Средиземноморье — в самом широком значении этого понятия. Помимо всего прочего, быстро выстроенный флот ахейцев, и это особенно важно, стал благодаря обладанию Критом участником великого союза того времени по торговле и судоходству. Уже в XIV веке до нашей эры существовали греческие колонии в дельте Нила, в Малой Азии и даже на побережье Палестины, причём в самом мирном сожительстве и ближайшем соседстве с пуническими городами. (Обосновывавшиеся на новой своей родине израилиты также встречались с «киввеусами» — ахеянами, ахейцами, — в Библии имеется упоминание о заключенном с ними мирном соглашении.)

Это был период расцвета Микен.

Тринадцатый же век рассматривается историками как век их упадка. Греческие корабли исчезают из мирового мореходства, колонии, во всяком случае наиболее отдалённые, существуют в отрыве от материнской державы, ассимилируются. В городах Пелопоннеса не возводят более блистательных сооружений. Становятся проще, беднее и предметы обихода. Дух ахейский живёт прошлым, не создает нового.

И причина всему этому, по мнению некоторых ученых, — появление на Севере дорийцев.

Однако другие признаки, и главным образом устная и письменная традиции, указывают на то, что век этот ещё вовсе не был веком упадка. Упадок наступил лишь после Трои, и, как вообще любой период упадка, наступил неожиданно, внезапно, катастрофически. Тринадцатый век был, напротив, вершиной расцвета. Дух ахейский, и правда, создавал не города — они уже были созданы — и не предметы обихода, ещё более, чем прежде, изысканные; но именно тогда создавалась, например, мифология. И вынашивались — как мы увидим, следуя за Прометеем, — грандиозные политические проекты мирового значения.

Несомненный факт, что Микены в этот период обосабливаются. Но вряд ли в оборонительной позиции! Правильнее будет сказать: Микены замыкаются в себе.

И не из-за дорийцев. (Право, кого тревожили дорийцы за неодолимой истмийской «линией Мажино»!)

Микены замыкаются в себе из-за пунийцев, или финикиян. А за Финикией, как мы знаем, следует искать Египет. Ведь пунийцы политикой не занимаются, не так ли, — во всяком случае, политикой с позиций военной силы.

Пунийцы — странный народ. Да и народ ли это? Он не создает государства, не делает даже таких попыток, не захватывает территорий, нет у него и военачальников — да, до самого Ганнибала, то есть ещё в течение тысячелетия: ни военачальников нет, ни диктаторов, ни войска. Правда, имеются города-крепости, выстроенные на приморских скалах; когда приходит беда, все укрываются в этих городах, и тогда каждый берёт в руки оружие. Есть у них города и на родной земле и повсюду; но единения, большие, чем город, им не известны. Их торговый флот — самый значительный: по тем временам он, можно сказать, на морских просторах единственный. Но это торговый флот. Правда, в случае необходимости каждый матрос берётся за оружие. Впрочем, в те времена «торговец» непременно «человек с оружием», ему всегда приходится быть готовым отразить нападение и часто даже место на рынке не удаётся захватить без «поножовщины». (Где торг — там и сила.)

С чем сравнить мне древнюю Финикию, с кем сравнить пунийцев? Со швейцарцами, которые столько всего освоили на малых и скупых своих — как и у пунийцев — землях и так ловко разбогатели, сторонясь завихрений европейской политики? С немцами Ганзейского союза, с венецианскими купцами, одна только подпись которых открывала доступ к деньгам и товарам по всему свету? С безумно храбрыми мореплавателями — португальцами, испанцами, голландцами? С болгарами, что повсюду в Европе на ничтожных земельных наделах создают истинные богатства?

Только со всеми вместе. Ибо пунийцы чем-то похожи на каждый из этих народов, но на пунийцев в целом ни прежде, ни с тех пор не походил никто. (Однажды они отступились от собственной неповторимости — и исчезли. Как исчезли бы швейцарцы, отказавшись от своего островка: стали бы немцами, французами, итальянцами.)

Пунийцы были умным и храбрым народом. На своих тощих землях они умерли бы голодной смертью, если бы не разумно поставленное интенсивное хозяйство, которое позволяло даже экспортировать продукты питания! Не относись они к природным богатствам с умом, их сырьевые ресурсы быстро иссякли бы. Но они в состоянии были поставлять всему миру самые совершенные промысловые товары и самые красивые образцы прикладного искусства. Множество разнообразнейших познаний требуется и для судостроения; не случайно и поныне на всех европейских языках существует пуническое слово «галера» — ведь они строили самые лучшие корабли. Военные корабли тоже — на экспорт. А сколько ума и сметки требуется для мореходства, для торгового дела — и какое бесстрашие!

Для торговли со всем миром нужны деньги — они их придумали. Для торговли со всем миром нужна широко распространенная письменность — они отняли у храмов тайну письма, изобрели простой, легко усваиваемый, применимый с небольшими модификациями для всех языков буквенный алфавит. (Геракл тоже распространял эту письменность, и не только потому, что первая её буква — «алеф» — означает священного быка Зевса.)

У пунийцев было много рабов — на продажу. (Собственных бедняков они продавали неохотно — только при крайней необходимости или крайней опасности, в случае разорительной войны или стихийного бедствия.) Из полчищ рабов они оставляли себе немногих — только тех, кто был умён, как они. Тех, кто быстро обучался интенсивному ведению хозяйства — поливного, удобряемого возделывания овощей, плодов, изготовлению оливкового масла. И работал на поле вместе с хозяином. Или в мастерской. Ибо пунийцы не стыдились труда. Ещё пунийцы оставляли рабов для своих галер — гребцами. Однако раб-гребец — это уже не просто раб: он товарищ в беде и соратник в бою. И сидит на скамье для гребцов рядом со свободными людьми! Да, у него одинаковая с ними судьба и питание тоже одно. (Только что волосы ему стригут коротко, в то время как свободные пунийцы носят прическу битлов. Впрочем, тут могли играть роль просто религиозные различия.)

Не стоит, однако, преувеличивать: пунийцы вовсе не были кротки и добронравны. Умели они быть и злобно-жестокими. Ни к чему не способный, тёмный варвар и для них был лишь вещью, товаром или жертвой, предназначенной на заклание. Зато раб умелый и ловкий был уже не раб, а великая ценность, он обладал в их глазах «человеческим достоинством».

Кораблевождение и торговля со всем миром — это всегда авантюра, ставящая на карту всё: и бесценные сокровища, и самоё жизнь. Были и среди пунийцев богатые и бедные; случались даже кровавые сословные битвы. Но не было в обществе разделения окончательного и бесповоротного, не было окостенения, устойчивой поляризации. Пуническое общество оставалось динамичным.

Вот с этими-то пунийцами — как равные с равными — вплоть до XIII века до нашей эры плавали по морям и торговали бок о бок в мирном священном содружестве ахейцы. Но с XIII века всё прекратилось. Как ни странно, именно тогда, когда вековое равновесие сил уже укрепило мир на суше между великими державами, морской союз распался.

Как? Почему? Кто разрушил его?

Быть может, пунийцы — чтобы исключить конкуренцию и монопольно завладеть всеми водными путями Средиземноморья?

Кто первым пустился в самоубийственное пиратство? Мы знаем, то были греки. Но сами ли по себе, или кто-то их принудил?

Нам известен один только факт: в начале века в войско Хаттусили поставляли воинов и троянцы, и другие греческие города-колонии; зная политику Микен, можно допустить, что эллины метрополии тоже содействовали хеттам, прежде всего военным своим флотом; Сидон же, как мы знаем, напротив, и на суше и на воде сражался на стороне фараона.

Итак, вполне возможно, что морскому союзу — к превеликой радости финикиян — положил конец Египет: осердясь на греков вообще, он лишил их права швартоваться в его портах. Чем крайне отягчил и сделал почти невозможным для них участие в мировой торговле. (Не надо забывать: Египет был самый крупный и притом самый платежеспособный потребитель!)

Возможно. Но возможно также и другое объяснение. Судостроительство на Пелопоннесе было недостаточно развито, чтобы эллины могли строить крупные торговые суда, притом в нужном количестве и с приемлемыми для их экономики затратами; не было, пожалуй, у Микен и Пилоса необходимого числа хорошо обученных мореходов, чтобы стать серьёзными соперниками пунийцев в перевозке товаров по морю. Вместе с тем эллины были достаточно ловки, достаточно отчаянны и неосмотрительны, чтобы с небольшим, но быстроходным флотом превратить пиратство в своего рода национальную статью дохода.

Факт тот, что в XIII веке до нашей эры — именно тогда когда они вдруг выпали из мировой торговли, — эллины совершали в своих водах опасные пиратские налёты. И по необходимости, и по доброй воле.

Да только ведь и пунийцы были не малые дети. Храбрые мореплаватели, они постоянно ставили свою жизнь на карту — если, конечно, игра стоила свеч. Чем могли прельстить их греки? Медью Немейских рудников? Но и в самих Микенах потребности знати быстро росли. Главное же — росла потребность в вооружении. Так что немейская медь нужна была самим эллинам. Что ещё могли они предложить? Продукты сельского хозяйства? Их можно сыскать и поближе. Превосходное вино, например? Только этого пунийцам и не хватало — создать конкуренцию собственным винам. Да ещё ценою такого риска!

Во времена Геракла сидонские галеры уже добрых полстолетия далеко обходили опасные берега Пелопоннеса. Внешняя торговля Микен предельно сузилась, свелась к доставке лишь самого необходимого — прежде всего олова.

Таким образом, и Пелопоннес как бы замкнулся в своем относительном богатстве, величии и мощи.

Относительном. Ведь по сравнению с азиатскими великими державами Греция всё-таки была маленькой страной. Правда, её границ эти великие державы не трогали; на континенте же большей силы ещё не было. Её богатство было богатством лишь в сравнении с государствами Средней и Северной Греции. Это стало очевидным именно теперь — когда понадобилось произвести не слишком эффектные, но тем более дорогие капиталовложения. Эллины не видели смысла в том, чтобы пробиваться на малонаселённый и бедный Север, да ещё поссориться из-за этого с варварами-дорийцами. Однако дорийцы вызывали у них тревогу. Поэтому следовало прежде всего обезопасить себя с севера. Была построена уже упоминавшаяся линия укреплений на Истме; весь полуостров покрылся сетью военных дорог, чтобы союзные ахейские города могли быстро поспешать друг другу на помощь; повсюду были подновлены городские стены. (Микенские башни достигали двадцати метров в высоту, а толщина стен — восьми метров!) Отвели воды источников прямо в крепости, выкопали резервуары для дождевой воды, чтобы города способны были выдержать длительную осаду. А ведь после поражения в Египте им пришлось ещё — следов этого нельзя найти в раскопках, но мы знаем по Гомеру — заново выстроить и оснастить огромный военный флот. Наконец, и во времена Великого перемирия повсюду упорно, неустанно создавались запасы оружия.

Словом, нетрудно понять, какой груз отягощал национальный доход Микен — отягощал, попросту говоря, народ. Нетрудно понять, что в этом обществе также должна была пройти страшная поляризация, скорее всего, за счет древнейшего населения — пеласгов. И нетрудно понять, как много — причём всё больше, всё больше! — требовалось рабов, которых уже нельзя было раздобыть извне в разбойном набеге и потому приходилось использовать внутренние ресурсы.

Понятно, что находки, относящиеся к той эпохе, в, сравнении с великолепной выделки обиходными вещицами и предметами роскоши прошлых столетий свидетельствуют об упрощении и обеднении жизни. Самые знатные и богатые и так уже имели всё, чего могли пожелать, даже больше того. Среднему же слою и беднякам из-за усиленных поборов и бесконечных общественных работ едва хватало на самое необходимое и непритязательное. Да и микенские ремесленники, заваленные многочисленными и всегда срочными военными заказами, отвлекались на изготовление предметов обихода неохотно, выполняли их между делом, наспех.

Что же касается микенской культуры, то, нимало её не принижая, мы должны всё же признать её вторичность. В истории греков она сыграла важную роль, ибо сосредоточила в малом своём мирке всё наследие Востока. И оказалась тем самым посредницей, сохранив немалые ценности для позднейших завоевателей и сложившейся четыре-пять-семь столетий спустя блистательной греческой культуры. Но микенская культура ещё не была греческой культурой. Её своеобразие — разве что в том провинциализме, с каким она копировала великие образцы. Да, богатые микенцы тоже, скажем, мечтали быть захороненными, как фараоны и их сановники. Однако искусства бальзамирования они не знали, а пирамиды были им не по карману. Золотые посмертные маски да кое-где могильный купол — вот микенские пирамиды.

Поэтому я и говорю: то, что обнаруживаем мы в Микенах, было лишь обеднённым, провинциально-снобистским отражением Азии и Африки той поры. Но окостенение, внешнеторговый и военно-политический «пат» (особенно после египетской авантюры), потеря социальной динамики и всевозрастающие внутренние противоречия были в точности такими же.

В таком обществе (мы можем наблюдать это и в наши дни) молодежь неспокойна. В том возрасте, когда смерть представляется человеку ещё чем-то далёким и нереальным, почти невероятным, он особенно хочет от жизни чего-то — прежде всего не хочет оставаться там, куда роковым образом угодил согласно общественно-координационной системе: в этом возрасте человек нелегко мирится с застывшими ограничительными рамками. Он жаждет приключений, риска. И готов даже на жертвы, лишь бы показать: он не такой, как все, пусть какой ни есть, а иной. Не часто встретишь способного семнадцати-двадцатипятилетнего студента, который согласен тихо приладиться, мирно влиться в затхлую из-за своей неподвижности общественную структуру.

По счастливому стечению обстоятельств мы можем изучать некоторые явления этого порядка на наших же современниках. Так, нетрудно заметить, что разнообразные анархические движения молодежи возникают не в бедных, а в богатых, но увязших в потребительстве странах: в Бельгии, Голландии — provo4), в Америке, Швеции — всевозможные хиппи, от уголовников и наркоманов до проповедников-мистиков. И только самая мужественная молодежь приходит к конструктивным революционным идеям. Таким образом, в потерявших динамику развития, разъедаемых внутренними противоречиями обществах большие или меньшие группы молодежи так или иначе закономерно превращаются в out-laws5).

С такими отверженными людьми и группами мы встречаемся на Пелопоннесе XIII века до нашей эры весьма часто.

Мифология свидетельствует о бесчисленных царях-разбойниках, главарях разбойничьих банд. Не стану пускаться в детали, да и стоит ли вступать в спор с теми, кто находит объяснение этому явлению в «морали эпохи», в «примитивном состоянии общества» и, по моему мнению, ошибается. Остаюсь при своей «сердитой молодежи». Мы знаем два — по меньшей мере два — её типа. Один — это герои жеста, чьё недовольство, так сказать, бессмысленно и бесцельно. Таковы, например, молодые Диоскуры — Кастор и Полидевк. Или друг юности Тесея необузданный Пиритой, да и сам Тесей, пока находился под его влиянием. Другой тип — Геракл и его соратники. Все свои деяния, всю свою жизнь Геракл строил под знаком конструктивной и прогрессивной для его времени идеи, он был подлинным героем. И к тому же на практике осуществлял политическую программу. То есть был великим историческим деятелем. Что, однако — и мы в этом ещё убедимся, — нисколько не мешало ему быть в Микенах out-law.

Граница между героизмом этих двух видов проступает не всегда отчетливо. Вспомним путешествие аргонавтов: это и подвиг, имеющий выдающееся идейно-политическое значение, и в то же время истинно хулиганская авантюра, поскольку в ней принимали участие не только Геракл, но и Диоскуры.

Любопытно, сказал бы я, если бы не видел тому и ныне великое множество примеров, — любопытно, как легко и быстро недовольные псевдогерои из отверженных превращаются в самых шаблонных обывателей, — взять хотя бы того же Нестора. Зато Геракл, с его конструктивными идеями, даже в старости остаётся «сердитым юношей» в глазах «мудрецов» — Эврисфея и иже с ним.

Итак, возвратимся к отправному пункту: тот не слишком почтительный тон, каким говорили в кругу Геракла о богах, отчасти объяснялся, несомненно — как бы тут выразиться, — «хипповостью» этой компании. Бунтари, «не такие, как все», они не знали и не желали знать изысканных манер верхушки. Конечно, у иных такое — всего лишь проформа, у них же это было, как мне кажется, проявлением чистосердечия и искренности.

С определённой точки зрения мы можем сравнить Геракла и его «ватагу» с моряками эпохи Великих открытий на заре Нового времени или с бродячими подмастерьями, странствующими ремесленниками. Воины Геракла исходили вдоль и поперёк все доступные в те времена земли, набрались огромного опыта. Сравнение, правда, хромает: они-то не могли применить у себя на родине накопленный опыт, в такого рода опыте там никто не нуждался. Напротив. Он и сделал их у себя же дома людьми подозрительными.

Однако тот, кто в стольких краях побывал, узнал столько обычаев и богов, невольно — без малейшего желания богохульствовать — по-иному смотрит уже и на своих собственных небожителей.

Они для него уже не единственны и абсолютны, они — лишь один из неисчислимых возможных вариантов. По существу, конечно, заслуга Геракла и его соратников лишь возрастает от того, что после всего виденного они сознательно избрали своими богами именно олимпийцев. Правда, и не испытывали уже потребности говорить о своих избранниках с тем священным, из глуби веков идущим трепетом, какого требовали от своих подданных, например, коронованные и некоронованные земные владыки.

«Избрали своими богами», — сказал я. Нет, не просто избрали: они за этих богов сражались. А речь воинов вообще не слишком почтительна: их ставка — не благоговейное слово, но жизнь и смерть. Парадные историки утверждают, будто Камброн под Ватерлоо крикнул англичанам: «Французская гвардия умирает, но не сдаётся!» Однако мы-то знаем, что он сказал им6).

И наконец, я вновь и вновь хочу подчеркнуть: для Геракла и его сотоварищей зевсизм не был религией. Да, уже появились в то время люди, для которых зевсизм действительно был религией, — мы ещё познакомимся с Калхантом. Но Геракл и его друзья не бальзамировали Идею, превращая её в религию!

Словом, и молодежь эта, и старики, молодые душой, иной раз выговаривали о богах такое, что в Микенах особо ретивые богомольцы уже подзывали бы блюстителей порядка. Но при всей этой непочтительности воины Геракла и он сам, несомненно, гораздо больше почитали олимпийцев. отличённых ими от всех прочих богов, чем те их соплеменники, которые страшились только олимпийского гнева. Больше почитали и, главное, больше любили. Ибо не дано человеку любить Совершенство: он способен любить лишь того, кто подобен ему самому, то есть кому хоть сколько-то присущи его же слабости. Даже величие он видит достойным любви лишь в спектре слабостей его.

Обо всём, что напомнил я самому себе в этой главе касательно политических отношений того времени и моих героев, Геракл и его спутники постепенно, в течение долгого пути информировали Прометея во всех деталях. Прометей же дивился: значит, вот каковы Человек и человеческое общество?

Но тут, вероятно, недоверчиво удивится кое-кто из моих Читателей: Прометей — дивился?! Возможно ли это! Он знал богов, знал и Человека, а уж за миллион лет нетрудно и догадаться, да ещё при божественном-то разумении, чем мог стать Человек, все возможные варианты перебрать. Нет, Прометея ничто не могло застать врасплох, а если так — с чего бы ему дивиться?

Миллион лет — это и в самом деле выглядит внушительно. И Прометей в самом деле был очень умён.

Но да позволено мне будет обратиться к излюбленному моему примеру! В «улти»7) играют всего тридцатью двумя картами, и по сравнению с жизнью правила этой игры весьма несложны. Тем не менее три самых быстрых «ултиста», сражаясь по восемь часов в день, играли бы примерно двадцать пять миллиардов лет, прежде чем одна какая-то партия могла с неотвратимостью точно во всём повториться. Подумать только: двадцать пять миллиардов лет! Звёздное небо — Вселенная, как мы его именуем, — существует всего десять-двенадцать миллиардов лет. Возраст Земли — всего-навсего семь миллиардов лет.

Тот, кто знает, что такое дерево, и умеет рисовать, может по памяти, без какой-либо модели нарисовать дерево вообще. Но никогда он не нарисует таким способом определённое, реально существующее дерево.

Итак, отнюдь не абсолютизируя опыт, я решаюсь без колебаний утверждать: в течение двухмесячного пути от Арарата до Трои Прометей узнал о мире и людях больше, чем за весь миллион лет отвлечённых о том размышлений. Миллион лет он раздумывал и спрашивал себя; что может быть? Сейчас он узнал — что есть. Значит, узнал нечто новое. И поэтому, конечно же, он дивился.

А ведь это было ещё только начало.

1) Французский инженер, руководил строительством Суэцкого канала. Вошёл в историю также и тем, что возглавлял аферу со строительством Панамского канала, после чего само слово «панама» стало нарицательным и иногда применяется и теперь для обозначения всякого мошенничества — Прим. ред. публикации

2) «Перекачка мозгов» (англ.)

3) Первыми среди равных (лат.)

4) Provo — от provokers (англ.) — ультралевые политические группы на Западе

5) Отверженных (англ.)

6) Смотрите зарисовку «Слово Камбронна» в нашей рубрике «Время и судьбы» — Прим. ред. публикации

7) Распространённая в Венгрии карточная игра

600,#links,#footer,#content,#header,400