Троя

Чем ближе подходили они к Трое, тем оживлённее становилась дорога. Удивительно, как умеют явить себя путнику большие города! Словно из-под земли вырастают, право. Десятью верстами раньше всё пусто, и через десять вёрст пусто опять: откуда же берётся это людское скопище, куда исчезает? Только-только блеснули вдали сквозь дымку и пыль башни Трои, а уже приходится колонне наших героев сбавить шаг — даром что воины, которых спокойнее пропустить без помех! Тесно становится на дороге — точно к Кечкемету нашему1) подъезжаешь по пятому шоссе.

Сравнив с Кечкеметом, я, мне кажется, достаточно точно обрисовал Трою, нисколько её не преуменьшив. В самом деле: на всём земном шаре проживало в те времена двадцать миллионов человек. В том числе — густо населённые долины рек в Индии и Китае; в том числе — малообжитые, но колоссальные территории Европы, Америки, Центральной Азии, Австралии, Океании. Вряд ли останется на всё Средиземноморье — Египет с его поливным интенсивным земледелием, Месопотамию, Малую Азию, Элладу с её многочисленными городами, — вряд ли придется на всё это, даже теперь, когда давно уже не было больших кровопролитий, половина человечества. Десять миллионов человек, население Венгрии, разбросанное по двум третям полукружия Средиземного моря, от Северной Африки до Греции; всё равно как если бы в Венгрии жило сто тысяч человек, даже меньше. В этих условиях город Кечкемет — огромный город!

Сравнение удачно ещё и потому, что вокруг Трои, как и вокруг всех почти городов той поры, мы увидим далеко разбегающиеся во все стороны поселения — хутора. Да и самое оживление на дороге — хотя попадались на ней и караваны верблюдов из Сирии, и телеги, доставляющие металлы с горных выработок, — было в основном за счёт местного люда: гуськом шли по обочине землеробы с поклажей, либо катили ручную тележку, либо восседали на тяжело груженном возу; бежали рабы с хозяйским товаром на продажу; рабыни несли вытканные на станках шерстяные ткани, льняное и пеньковое полотно. На берегу Скамандра привольно раскинулась ярмарка.

На берегу Скамандра всегда была ярмарка, если в гавани стояли на якоре суда. А в гавани Трои всегда стояла дюжина-другая судов. Оборот товаров в этом порту, прежде всего сырья, был чуть ли не самым значительным в ту эпоху. Не только собственные владения Трои были богаты и густо заселены, за нею стоял ещё огромнейший тыл — половина Хеттского царства. Оттуда всё ещё шло потоком золото, серебро, медь, поступала древесина — хоть и не ливанский кедр, но добротная и дешёвая древесина для постройки домов и судов; привозились ткани, полотна, кожа и самые необходимые массовые продукты питания: зерно, сыр, вяленая рыба. Таковы были основные товары, всегда имевшиеся на складах, которые Троя могла предложить в любой момент. Перечислить же всё, что продавалось на этой ярмарке, куда привозили продукцию с четырёх сторон света, поистине немыслимо. Ведь там были целые ряды горшечников, скорняков, кузнецов-оружейников, шорников, были ряды дервишей-прорицателей, торговцев амулетами и даже ряды дурных женщин, как это обычно водится в крупных портовых городах. На скамандрской ярмарке было всё.

Если же вы представите себе соответствующий этому оглушительный шум, то не забудьте и о таком статистическом указании: больше половины тогдашнего двадцатимиллионного человечества составляли дети до десяти лет! В самом деле, детишки рождались и умирали, рождались и умирали. Так что, вглядываясь в эту ярмарочную толпу и ещё прежде — в суетливое движение на большой дороге, мы непременно должны увидеть целые гроздья детей; один восседает у матери на закорках, другой справляет свои делишки у обочины дороги, третий ни за что не хочет вылезать из-под телеги… И даже не разберёшь, чьи вопли пронзительнее — детей или призывающих их к порядку матерей.

У Геракла было под Троей своё место для лагеря — на берегу моря. Между морем и длинным рвом. Его используют позднее и осадившие Трою греческие отряды. Что это было? Пепелище древней Трои, быть может той Трои, которую погубило ферское бедствие, или той, что разрушили хетты двумя столетиями ранее? Действительно ли троянцы соорудили его для Геракла, чтобы защитить от морского чудища, которое явилось за Гесионой? Или, может быть, его построил сам Геракл со своими людьми, когда готовился напасть на вероломного Лаомедонта? Неважно. Факт тот, что Геракл именно там разбил свой лагерь и тотчас отправил в город гонца сообщить Приаму о своём прибытии и о том, что не замедлит посетить его. Военачальники назначили стражу, дали увольнительные, воины и рабы принялись за обычные в такое время дела. А вожди и предводители привели себя в порядок и облачились в парадное платье. Жертвоприношений совершать не стали — Приам, естественно, сам пожелает вознести обильные жертвы в честь их прибытия.

Тем больше были они потрясены, когда гонец вернулся от Приама с такою вестью: Приам не советует входить в город и не примет их там как гостей, ибо не отвечает за их жизнь. Если они хотят поговорить с ним, пусть прибудут в летнюю его резиденцию, где он будет ждать их. Впрочем, лишь богам известно, стоит ли им ещё друг с другом беседовать.

Весть, в самом деле, ошеломляющая, не так ли? Да ещё от Приама, доброго друга и недавнего соратника, обязанного Гераклу столь многим! Однако вестник не затем же вестник, чтобы лишь приносить и уносить сообщения, да ещё только те, что ему вкладывают прямо в рот. У нашего — то есть Гераклова — вестника тоже имелись приятели в Трое, а руки были развязаны; он, конечно, господин, но ведь и слуга! Поэтому заглянул он мимоходом к знакомым парням на конюшни (там всегда что-нибудь да услышишь), не оставил без внимания и парочку питейных заведений. И мог теперь рассказать, что барышня Кассандра, говорят, тронулась умом, а господин Приам запер её в башне за то, что громко пророчествовала о крови и об огне, сея тем уныние и тревогу. Слышал он также, будто с великой княжной Гесионой опять что-то было неладно. То ли сбежала она, то ли ещё что.

Вообще-то с Гесионой всегда что-нибудь было неладно, а главное, не ладилось с нею у мифографов: её история — сплошные противоречия и фальшивые аналогии. Договаривались уже до того, будто бы у неё была связь с Гераклом в благодарность за спасение. Неправда. Гесиона была ещё ребенком, когда Лаомедонт пожелал принести её в жертву морскому чудищу. (Какое там — пожелал! Троянский верховный совет потребовал!) Далее: с кем бы ни вступал в связь Геракл, от него всякий раз — примеров тому нет числа — рождалось дитя, притом мальчик. (Единственное исключение — Медея, но мало ли запретных уловок знала эта ведьма!) У Гесионы же от Геракла детей не было. Не имеем мы положительных сведений и о том, чтобы она была красива, умна либо выделялась чем-то ещё. Вот разве что приходилась младшей сестрою Приаму. К описываемому периоду ей было около тридцати лет. Старая дева? Невеста? Жена какого-нибудь мало известного троянского сановника? Может быть, Антенора? (Я имею в виду, первая его жена?) Нам про это ничего не известно. Не известно, а впрочем, и неважно. Как неважно это и Гераклу с его соратниками. Сбежала так сбежала.

Безумие Кассандры — тоже не новость. Несчастная получила дар прорицания, как говорят, от самого Аполлона. Но не проявила должной благодарности, за что бог плюнул ей в рот; это означало: пророчествовать ты сможешь, да только никто не станет верить твоим предсказаниям. По другой, более распространённой тогда версии (отсюда и недоверие к её речам), Аполлон попросту отобрал свой дар. Кстати, Кассандра всегда предрекала невероятное, и притом невероятно плохое. Вот её и заперли. Ну что же, заперли так заперли. Что тут особенного? Ежели б я сегодня, в поистине просвещённую и свободную эпоху, пустился с пророческими воплями по улицам или в произведениях своих вздумал бы предрекать невероятные вещи, меня бы тоже заперли. (Увы, с тех пор как я занимаюсь предсказаниями, мне ещё не довелось предсказать что-либо столь плохое, что не подтвердилось бы.)

Геракл, Пелей, Тесей и другие из самых знатных велели запрягать и без проволочки отправились к Приаму, в летнее его жилище. Оно находилось часах в полутора езды от Трои, в ласковой речной долине, посреди большого фруктового сада.

Мы можем смело утверждать, что Геракл планировал поначалу «ввести Прометея в общество» именно в Трое. Божественный их спутник был теперь уже совершенно здоров, прояснились для него, в общих чертах, и дела мира; а Троя была первым большим городом, милым Гераклу городом, эллинским, родственным — зевсистским городом: Троя вполне подходила для приёма многострадального бога, она, так сказать, освятила бы его реабилитацию. Но теперь обстоятельства изменились, и Геракл отказался, очевидно, от своего намерения.

Если судить по рассказу гонца, разговор предстоит крупный, может дойти и до ссоры. Зачем же Прометею быть свидетелем такой сцены, да ещё на первых порах? Речь зайдёт, вероятно, о вопросах политического, династического характера, Прометею это не интересно, да он, пожалуй, и не поймёт ничего. Тем более что — по моему мнению и, думаю, по мнению любого трезво мыслящего человека — ничто не интересовало в тот момент Прометея больше, чем шумевшая вдоль Скамандра ярмарка. Итак, Прометей провёл остаток этого дня, а также следующий день, пока Геракл вёл переговоры с Приамом, на ярмарке. В обществе Асклепия и, может быть, одного-двух воинов порасторопнее. Нашлось у них, разумеется, и несколько шекелей, чтобы перекусить и купить гостинцы. Но всё — при абсолютном инкогнито. Так что никаких следов этой прогулки по ярмарке не осталось.

Я не упомянул (да оно, вероятно, и лишнее) про обычай, сохранившийся до самого появления железных дорог: путнику полагалось прибывать в большой город на рассвете. Под вечер остановиться на расстоянии одного-двух часов пути, там переночевать на каком-нибудь постоялом дворе — для наших героев это означало раскинуть лагерь — и уже на следующий день спозаранку проделать оставшийся путь. Зная это да прибавив ещё поездку гонца туда-сюда, некоторое время на раздумья, на ожидание, пока впрягут коней в колесницы, и, наконец, полтора часа езды, нетрудно рассчитать, что Геракл с товарищами прибыл в летнюю резиденцию Приама вскоре после полудня. Приам холодно их приветствовал, после краткой молитвы принёс в жертву барана, пшеничные лепёшки, вино; все сели за стол. Во время трапезы почти не разговаривали, разве что: «Как удался переход?», «Скот и рабы здоровы?», «Нет ли чесотки, запала, колик?», «Благодарение Зевсу!», «Хвала Аполлону!» Вот в таком роде.

После обеда Приам протянул мальчику-виночерпию золотую чашу, несколько капель выплеснул наземь, потом выпил чашу до дна, оглядел гостей своих и, когда все чаши поставлены были на стол, заговорил:

— Теламон, сын Эака, силою увлёк за собой меньшую мою сестру Гесиону. Родичи мои, Антенор и Анхис, бросились за ним вдогонку. Но саламинцы уже подняли якорь и только хохотали нагло… «Если вам нужна Гесиона, приходите за нею с войском! Но только с большим войском, ибо за нас подымется вся Эллада!»

Геракл и его соратники сидели бледные, потрясённые. Приам продолжал:

— Тут-то как раз вернулся и я с амазонской земли. Троянский совет старейшин желает кровью смыть постигший город позор… Война! Вот что принесли вы мне и моему народу, ахейские братья!

В глазах его стояли слёзы. Скорей слёзы гнева, чем боли. Приам был сейчас в расцвете мужской поры. Приам, вольноотпущенный раб Геракла… (Как давно это было! С тех пор — пятьдесят сыновей, двенадцать дочерей от возлюбленных жён его. Уже есть и внуки. Но ни в волосах, ни в бороде — ни единого седого волоса.)

Геракл выговорил хрипло, с трудом:

— Пусть Зевс будет мне свидетелем, будь свидетелем и ты сам, царь: не затем пришли мы в Азию. Мы хотели, чтоб воцарился мир.

— Вы-то не затем, вы нет… — И вдруг вскрикнул: — Но Теламон явился в Трою вместе с вами!

Теламон! Красивый, обходительный, гостеприимный, могучий — истинный герой. И — иониец. А это значит, что даже столетия спустя афиняне старались, как могли, ради чести своей, отмыть его имя от любой грязи. Между тем свою жизнь он начал с братоубийства, потом взвалил ужасное преступление на Пелея. Афинские мифографы, хотя и не верят ему, делают всё-таки вид, что тут не всё ясно. Но они и похищение Гесионы стараются объяснить. По их мнению, после путешествия на «Арго» Теламон вместе с Гераклом принял участие в вызволении Гесионы и даже превзошёл в мужестве Геракла; Гесиону тогда пообещали ему, поэтому он выкрал теперь лишь то, что было его «законной собственностью», — и вообще Гесиона ушла за ним своею волей!

Этому, пожалуй, можно и поверить. Пожалуй. Гесиона — образ довольно смутный, она долго жила на Саламине наложницей, родила Теламону сына. (Небезызвестного Тевкра, что сражался под Троей в колеснице Аякса-старшего.) Правда, в конце концов она оттуда сбежала, но ведь когда?! Теламон, по утверждению всех очевидцев, был очень хорош собой, но Гесиона красавицей не была.

Между прочим, Теламон не мог участвовать в освобождении Гесионы вместе с Гераклом, его даже не было среди аргонавтов. Сама идея похода аргонавтов в корне противоречила его политике. Следовательно, Гесиона не была его «законной собственностью». Возможно, Теламон и не похитил Гесиону, но, во всяком случае, соблазнил её. От отца своего (Эак, как мы знаем, принимал участие в возведении крепостных стен Трои) он прознал, где был тайный подземный ход, и выкрал Гесиону. Нет, не из любви. Он хотел развязать войну!

Совершенно очевидно, что Теламон был ставленником Пелопидов.

Это видно уже из того, что слово за слово рассказал Приам своим сотрапезникам. Начал он с самого начала.

Микены и в 1229 году хотели втянуть Трою в египетскую авантюру. Теперь же, потерпев там поражение, объявили виновницей Трою. Если бы Троя приняла участие, если бы прихватила и своих союзников… Хетты — колосс на глиняных ногах, их царство развалилось бы от первого же натиска, а тогда и с суши путь на Египет свободен… С запада — Ливия, с Востока — ахейцы и союзные войска… Победа и так-то была у них почти в руках.

— Почти в руках! — Приам не знал, плакать ему или смеяться. — Фараон разбил их наголову за шесть часов — за шесть часов, господа! В щепы разнёс объединённый ахейский флот! Ещё и нас хотели впутать в такую авантюру! Как же — «если бы и вы были с нами!..». Теламон начал с того же, как только застал меня одного. Если бы там были и мы! А ради чего это нам?.. Что мы там забыли?.. Ах, так! В моей груди бьётся не эллинское сердце! Болван! Моё сердце — это мой народ. А мой народ богат и счастлив, и не нужно ему мирового господства. Наш город — сильная крепость, с отличной гаванью, нам принадлежит Геллеспонт. Разве этого не достаточно? Зачем нам связываться с хеттами? Мы выплачиваем ежегодную дань Хаттусили и живем с ними в мире. Когда их посланцы начинают зарываться — прогоняем: пусть жалуются царю своему, если недовольны, их же суд на нашу сторону станет, нас там уважают и ценят, ведь это мы их кормим, а не те, кого они к нам присылают. Мелкие царьки да князьки тоже не докучают, знают — войско у нас храброе, если понадобится, сумеет проучить их. Да они и не пытаются, уже и деды наши позабыли про их набеги. Так что хеттов мы видим разве что с товаром на ярмарке. В конечном счёте они нам же на пользу: авторитет их царства — наш щит.

Для Геракла всё это было не ново. Он знал позицию Трои. И сам разделял её.

— И разве не так следовало бы рассуждать тем же Микенам? — продолжал Приам. — Смотрели бы на Сидон, брали бы пример с пунийцев, если Троя им не по нраву. Тысячи островов в ахейских морях, тысячи дружественных гаваней, пресная вода, пищевые припасы. Не пиратские бы суда там прятать! Лучше строили бы галеры, торговали бы! Вот тогда и я стал бы за них горой. Ещё и отец мой тянулся к ахейцам, не так ли, а уж он-то и вправду не был «добрым эллином», с бессмертными богами обошёлся будто с рабами. Однако же аргонавтам помог. Ведь и Трое на пользу, если не одни лишь пунийцы бороздят её воды, если разные народы, как можно больше народов, посещают берега Скамандра, привозят-увозят товары. Это я и сказал Теламону. Он мне ответил: вонючие пунийцы обогнали нас на сотню лет; бороды внуков наших успеют побелеть, покуда мы, ахейцы, их догоним. Ну и что же! А разве лучше, если уже сыновья наши сгинут на поле брани? Или, коротко остриженные, станут служить тем же финикиянам? Оставьте политику великим державам! Работайте и плавайте с миром! У меня пятьдесят сыновей, но даже одного-единственного я пожалел бы обречь на смерть от оружия. А Теламон мне: вот как! А Зевс, а его слава? Но, по-моему, Зевсу тоже кровь и война ни к чему. Да и пунических богов, видно же, почитают во всём мире. Тут он опять закатился: «Вонючие сидонцы!» А потом заорал, чтоб я по крайней мере не становился им поперёк дороги. Да я и не становлюсь, говорю, но ведь что понимать под этим! Храбрые мои сторожевые суда и впредь, мол, будут топить в море пиратов, осмеливающихся заходить в мои воды; вместе с союзными царями мы обеспечим — во славу Зевса — свободное плавание вдоль наших берегов. Теламон ногами топал от ярости, грозил: «Микены прежде всего должны смести с дороги Трою». Я только смеялся над ним: «Неизвестно ещё, кто кого!» Не ведал я, по дурацкой своей доверчивости, какую подлость он задумал. Теламон растоптал честь моей родины, унизил город мой, дочь моя Кассандра мечется по улицам, кровь и огонь пророчит, мужчины Трои — мужья, отцы, братья — кипят от гнева; что станется с нашими женщинами, если мы это стерпим, твердят они в один голос. Совет весь в сборе и призывает к войне: «У нас отличное оружие, вдоволь денег для наёмного войска, у нас верные союзники, мы растопчем грязное гнездовье Теламоново!»

Никому из сидевших за столом не было так неловко и худо, как несчастному Пелею. В конце концов, Теламон — его старший брат. Как объяснить, как доказать, что он и на этот раз не причастен — с давних-давних пор, ещё с отрочества, не причастен к позорным делам своего брата? Что старший брат для него истинное проклятье, чудовищный и самый заядлый враг? Как, не произнеся ни слова, доказать это, если уж самая жизнь его, Пелея, не служит достаточным доказательством? Но только без единого слова: не подобает человеку позорить свою семью, свою кровь, даже если требует того нравственное его чувство.

Я сказал — «несчастный» Пелей. В самом деле: за исключительное своё благочестие он был удостоен совершенно невероятной милости — на его бракосочетание явились все олимпийские боги. (Это примерно то же, как если бы сегодня к кому-то, за его нравственные и политические заслуги, явилось Политбюро в полном составе!) И что же? Именно там, на свадебном пире, Эрида подбросила трем богиням пресловутое яблоко. То есть — как разумели певцы — там положено было начало Троянской войне. (И — можем мы теперь добавить — окончательное уничтожение ахейской, микенской культуры.) Пелей сегодня этого ещё не знает. Не знает и Приам; его сын Парис, отвергнутый им из-за зловещего предсказания, жив; он мирно пасёт стадо на Иде, там же, где некогда пастушествовал Аполлон; быть может, как раз сегодня глупый юнец присудил яблоко Афродите и скоро объявится при дворе отца (который в довершение всего ещё и обрадуется ему!). Одним словом, Пелей пока знать не знает, ведать не ведает о деле с яблоком и его последствиях. Но о подлом деянии старшего своего брата Теламона он уже знает. Это тоже может положить начало Троянской войне, как оно и было, по мнению некоторых более поздних мифографов. Именно в эту минуту троянский совет проголосовал за войну!

Но приглядимся и к дальнейшим несчастьям Пелея. Его жена Фетида изводит ворожбой одного за другим шестерых Пелеевых сыновей, последнего ему удаётся спасти, ценою малого увечья, в самую последнюю минуту. Этот седьмой сын — Ахилл. Фетида покидает за это мужа, семья рушится. (Она не пожелала даже выкормить грудью сына Пелея: отсюда и имя его — «Ахилл»2)) Пелей воспитывает мальчика у Хирона, царя бедных и простодушных кентавров — у Великого Старца, поборника древних добродетелей и мира. Позднее, когда начало собираться панэллинское ополчение, он переодевает сына в девичье платье и прячет на женской половине, не желая, чтобы сын отправился в Трою. Да и Ахилл не слишком туда рвётся. Правда, хитрец Одиссей всё-таки заманил его в ловушку, но Ахилл упорно ищет предлога, чтобы выйти вместе со своими мирмидонцами из войны. У него нет ни малейшего желания отойти в царство мёртвых ради двух заносчивых хлыщей — сынов Атреевых. И всё-таки он погибает. Пелею же — который знает, предсказывает заранее, что взявший меч от меча и погибнет, — приходится дожить до исполнения ужасного предсказания. (Вспомним: он так любил сына, что ради него отказался даже от бессмертия!)

Пелей сейчас в расцвете лет, почти сверстник Приама, на два-три года старше. По возрасту он как раз посередине между Тесеем и Гераклом. Гераклу пятьдесят два — ошибка на год-другой не в счёт. Тесею тридцать — может, тоже годом-двумя больше или меньше; значит, Пелею сорок — сорок один. Любопытно исследовать, в чём, собственно, состояло необыкновенное его благочестие — те исключительные нравственные и политические заслуги, о которых поминают все мифографы, но ни один не излагает их суть. Ибо очевидное понятно само собой. Им, но не нам.

Обратись к юности его, мы увидим, скорее, этакого лохматого «хиппи» самого дурного толка. Даже обвинение в убийстве младшего брата с него не смыто. (Мне-то кажется более вероятным, что он лишь принял участие в похоронах убитого мальчика, но свидетельствовать против старшего своего брата всё-таки не стал.) Отец, во всяком случае, от него отказался и прогнал с Эгины. К счастью, он попал во Фтию, и славные тамошние мужи позаботились о его воспитании. Однако на калидонской охоте он опять совершает убийство — теперь уже несомненное. Убивает, правда случайно, благодетеля своего и господина.

Да и сама эта калидонская охота, между прочим, типичная затея «хиппи», которым тесно в собственной шкуре. Особенный, необыкновенный вепрь! Травля затевается по всем правилам, охотников расставляют полукружием, на расстоянии ста шагов, чтобы не попасть друг в друга копьями. Однако участники, горячие головы, плюют на правила безопасности: они толкутся все скопом, ревниво следя, чтобы удача не выпала другому.

(За исключением легендарно трусливого Нестора. Уклониться от приглашения он — он, слава Пилоса, не так ли! — не мог: слишком силён был нравственный нажим. Но при первом же шорохе поспешил залезть на дерево. Лазать, ползать он умел. Нестор был легендарно труслив. Превыше трусости была в нём только скупость. Лучшие образцы прелестной иронии Гомера — там, где он рассказывает о «геройстве» Нестора, особенно же, когда Нестор, бегущий, кстати, и с поля боя, начинает у него хвастаться былыми своими подвигами. Древние греки за животы держались от смеха.)

Итак, охотники, как я сказал, буквально наступали друг другу на пятки. Поэтому и вепря-то в этой суматохе едва поспели уложить. («Трансляция» — с помощью легенды — калидонской охоты очень напоминает трансляцию футбольного матча венгерской сборной.) И вот тут Пелей попал случайно не в вепря, а в Эвритиона — того, кто очистил его от скверны убийства, принял как брата и ввёл в круг калидонских храбрецов, «цвет и славу Эллады»!

Затем, когда он служил уже новому господину, жена благодетеля пожелала соблазнить его. Словом, произошло то, что случалось иной раз в жизни со мною, с вами, любезный мой Читатель, с любым зрелым мужчиной: история жены Потифара и Иосифа. Пелей проявил себя нравственно стойким. Впрочем, особой заслуги в том ещё нет. Ведь и я, и вы, мой Читатель, и любой взрослый мужчина также не раз оказывались высоконравственными в подобной ситуации. Если жена Потифара была не слишком хороша собой. (Но жена Потифара всегда не слишком хороша собой, иначе зачем бы ей так заигрывать со мною, с вами и так далее, любезный Читатель!)

Короче говоря, Пелей повёл себя, конечно, весьма и весьма нравственно, но это ещё не причина, чтобы Политбюро в полном составе почтило его свадьбу своим присутствием. (У меня, например, было три свадьбы — и все три праздновались в самом тесном семейном кругу.)

Но в чём же состояли в таком случае особые нравственные и политические заслуги Пелея?

Посмотрим, что нам известно о нём ещё?

Его брак.

Фетида была жрица, притом весьма высокопоставленная и фанатичная жрица. Очень высокопоставленная — «богиня»! И фанатичная — шестерых своих сыновей (число не имеет значения, пусть это был один-единственный новорожденный сын её!) она принесла в жертву, покорная велению веры. И всё-таки боги — олимпийцы! — решили покровительствовать этому браку, не только Гера, но, в конце концов, и Зевс. Почему? Очевидно, они, и прежде всего Зевс, верили в непоколебимый зевсизм Пелея. (Это примерно так, как если бы очередная голландская королева вышла замуж за непоколебимого республиканца. Если этот республиканец, в самом деле, абсолютно непоколебим, на его свадьбу может пойти и вождь республиканской партии. Ибо такая свадьба означала бы, не правда ли, что либо Голландия в скором времени перестанет быть королевством, либо брак окажется недолговечным. Не может ведь непоколебимый человек стать ренегатом!) Одним словом, участие на пиру олимпийцев во главе с Зевсом было своего рода мудрой акцией мира. И Фетида осталась, правда, богиней, но брак распался. В конце концов, Пелей не позволил колдовать над своими сыновьями. Таким образом, Пелей доказал, что остался истинным зевсистом.

Вот одно, что мы знаем о нём. Но пойдем дальше! И на этот раз попытаемся глубже проникнуть в смысл «истинного зевсизма».

Пелей принял участие в экспедиции «Арго». Затем, пройдя через Босфор — вероятно, где-нибудь неподалеку от дельты Дуная, — он вместе с Гераклом покинул Ясона, вместе с Гераклом освобождал Гесиону, потом осаждал Лаомедонта.

Однако, поскольку я уже неоднократно, попутно и к слову, отзывался об аргонавтах несколько двусмысленно, настала пора высказаться на этот счёт подробнее и отдать взгляды мои на суд Читателя.

Прежде всего я хотел бы внести ясность по поводу двух весьма распространённых заблуждений.

Одно, так сказать, элементарное: история «Арго» не связана с началом греческого кораблевождения, или «изобретением корабля». Путешествие «Арго» падает приблизительно на 1240 год до нашей эры. (Один только факт: Тесей ещё не принимал в нём участия, будучи ребенком; Авгий же участвовал в нём — он был ещё жив и не слишком стар. Целый ряд других фактов подтверждает названную дату, но я не хочу сейчас углубляться в это.) Греки уже в течение многих столетий знали судоходство и плавали по морям. Около 1500 года до нашей эры они захватили Крит. Входили в международный союз мореплавателей. Ещё в XV веке греческие колонии, города имелись повсюду — от дельты Нила, вдоль палестинских берегов и до Малой Азии. Следовательно, «Арго» не был «первым греческим кораблем», а путь его — «началом греческого судоходства». Другое дело, что экспедиция «Арго» была опасным и очень важным экспериментом, удивительным и единственным в своём роде для XIII века — века микенского пиратства и изоляции.

«Арго» — это не один корабль. Помимо всего прочего, можно ли себе представить, чтобы пятьдесят героев, пятьдесят молодых царевичей и владетельных особ Эллады без всякого сопровождения, на одном-единственном корабле проделали путь через всё Черное море до берегов Кавказа, до Колхиды и обратно?! С любой точки зрения — общественной, организационной, технической — это нонсенс. А ведь до нас дошёл рассказ о состязании гребцов, когда аргонавты шли по Мраморному морю. Да если бы пятьдесят гребцов состязались, находясь на одном корабле, корабль шёл бы самыми невероятными зигзагами. И хорошо ещё, если не поломались бы вёсла, а сам корабль не перевернулся бы. По всей вероятности, пятьдесят участников — это пятьдесят капитанов флотилии, флагманский корабль которой именовался «Арго». Иначе говоря, в экспедиции приняло участие пятьдесят кораблей, вернее, около пятидесяти: можно допустить, например, что Геракл, Иолай и Гилас находились на одном судне, Мелеагр и Аталанта также плыли на одном корабле (любовь, вспыхнувшая недавно, на калидонской охоте, побудила их отправиться в путешествие вместе). Во всяком случае, под «Арго» подразумевалась целая флотилия.

И конечно же, торговая флотилия!

Да. С определенной — фиктивной или истинной — торговой целью. Причём шли они тем же курсом, какой издавна освоили грузовые галеры пунийцев, перевозившие главным образом руду.

«Торговая» цель аргонавтов — колхидское золотое руно (символ веры и власти, некогда принадлежавший Элладе) — могла быть фиктивной или символической. В действительности экспедиция должна была установить: существовала ли для Эллады возможность — после распада международного союза и полувековой пиратской войны, при бойкоте со стороны Египта и морской монополии пунийцев — вернуться в мировую торговлю?

Это была очень важная попытка. Попытка, предпринятая партией мира, партией «пунического пути». (Этих попыток было даже несколько: ведь «Арго» и в западном направлении совершил по крайней мере одно, а скорее всего, два путешествия.)

Но как же тогда допустили к этому целую ораву безответственных хулиганов, например Диоскуров? А главное, почему доверили руководство юнцу Ясону? Почему не Гераклу, многократно испытанному, популярному герою партии мира? Которого к тому же аргонавты поначалу избрали было своим вождём?

Формально Геракл сам отказался стать во главе экспедиции и передал руководство Ясону. Почему именно Ясону? Действительно ли потому, что Ясон будто бы и затеял поход? Но тогда почему аргонавты выбрали сперва всё-таки Геракла?

Рассмотрим всё по порядку.

Ясона, отверженного престолонаследника Иолкского, с младенческих лет воспитывал Хирон, Великий Старец партии мира. Таким образом, у Геракла были все основания доверять ему. Конечно, непререкаемым авторитетом Ясон не пользовался, поэтому особенно властным быть не мог, да и сам по незрелости своей наделал немало глупостей, однако сомневаться в искренности его добрых намерений у нас оснований нет. По существу, он совершил лишь одну серьёзную ошибку: поддался интригам и на полпути покинул Геракла. Если это верно. Если не сам Геракл их покинул. Истина, скорее всего, находится посередине: Геракл, вероятно, чувствовал себя чужим среди этих зелёных юнцов, нередко по разным причинам корил их, но и Ясон не слишком старался всех примирить; очень уж хотелось ему доказать, что справятся они и без великого Геракла. (Геракл, между прочим, даже эту историю обернул на пользу делу мира: освободив Трою от «морского чудовища», победив Лаомедонта и посадив на трон Приама, он, в сущности, обеспечил грекам свободный путь через Геллеспонт!)

Геракл вынужден был отказаться от предводительства. Эврисфей не разрешил ему согласиться. Потому ли, что экспедиция «Арго» была иолкской затеей и, следовательно, делом эолийцев? Навряд ли. Даже наверное нет! Микены в те времена, наоборот, старались возглавить все начинания эллинов, и никто не оспаривал их права на это. (Разве только независимые дорийцы, но они и не считались эллинами.) Эврисфей не хотел — да и не мог, под давлением партии мира, — остаться в стороне от попытки аргонавтов, но руководить походом, взять на себя ответственность за него желал ещё менее. В душе Эврисфей (вернее, его советники) уже тогда был сторонником партии войны. Итак, хотите попытать счастья, пожалуйста, но Гераклу во главе похода не быть. Правда, в это время Геракл рассорился с Эврисфеем, возможно, как раз из-за «Арго», но нарушить прямой приказ того, кого сам же избрал своим повелителем, герой не мог. Эврисфей разрешил ему только — как, впрочем, и другим пелопоннесским юношам — принять в экспедиции участие на равных со всеми началах. Если бы он не позволил и этого, ему не удалось бы «подсунуть» аргонавтам нескольких сторонников партии войны. Ибо Диоскуры — всё их поведение это доказывает — были именно сторонниками партии войны, людьми Эврисфея. Нестор? Думаю, Нестор — нет. Ещё нет. Он пока не успел забыть, что Геракл совсем недавно возвёл его на пилосский трон, и был благодарен герою. Нестор всё ещё был сторонником партии мира. Он ничем не отличился в ходе экспедиции — да и когда же он отличался? — но как будто и не карабкался на деревья со страху.

Эврисфей захотел участвовать в предприятии Иолка ещё и потому, что — ведь кто знает, а вдруг?.. Он государь — ему приходится быть готовым ко всему. А что, если партия мира окажется права, что, если ей удастся…

И удалось?

И да и нет.

Удалось, так как «Арго» в ходе двух (или трёх) своих плаваний благополучно миновал морские проливы (Геллеспонт, Босфор, Отранто, Мессинский пролив) и везде, от Кавказа до Сицилии, от Истрии до Ливии, возобновил связи с основанными в прошлом веке греческими колониями.

Но ведь сколько глупостей натворила молодежь!

Уже в самом начале пути — лемносские женщины! Ну-ка вспомню просто для себя этот столь характерный эпизод!

Однажды ночью женщины Лемноса перебили всё мужское население острова. (За исключением старого царя, которого спасла дочь его Гипсипила — посадила в лодку и столкнула её в море. За это прочие женщины продали Гипсипилу, царицу, в рабство. Святотатство!) Целый год прожили они одни, без мужчин, и пришли к выводу, что это нехорошо. Не говоря уж о прочем, за этот год на Лемносе ни разу — а ведь и ветры дули, и бобовых зёрнышек хватало — не случилось родов. Ну, и вообще нехорошо, просто нехорошо! Короче говоря, когда в один прекрасный день к берегу Лемноса пристали аргонавты, женщины буквально озверели. Столько мужчин, и все сплошь — молодые! Не стану входить в детали. Тем более что это и неправда. Не все женщины накинулись на героев откровенно и нетерпеливо. Не все. Иные подступались исподволь, со вкусом. Были и такие, особенно из молодых, которые даже не обратили на мужчин внимания; эти — так, словно были на морском берегу одни и просто-напросто собирались купаться, — неторопливо, одну за одной, сбрасывали с себя одежды, так же неторопливо их складывали аккуратными горками, а потом, когда стояли уже по колено в воде, вдруг обнаруживали, что на них смотрят, что чужеземный герой уже совсем рядом, и в ужасе пытались как-то прикрыться, затем с визгом пускались наутек, то и дело озираясь, — бежали, испуганно-призывными криками маня в прибрежные заросли. Ведь и женщины не все на один лад. Нет, конечно. И мужчины бывают разные, но и женщины — тоже.

Факт тот, что на кораблях остался только Геракл. (Впрочем, остались ещё, хотя мифографы странным образом забывают об этом, Мелеагр с охотницей Аталантой: ведь это было их свадебное путешествие.) Что же до Геракла, то я очень хотел бы, чтобы это взяли на заметку те, кто, памятуя о бесчисленных женщинах и сыновьях героя, полагают, будто его облик не отвечает требованиям социалистической морали: да-да, он остался на берегу, охранял корабли! Натура у него была, разумеется, горячая, но всё же он сказал: нет! Называйте это, как хотите — религиозной непримиримостью или, наконец, просто жертвой, — но с этими убийцами, с этими ведьмами он спать не будет, ни за что на свете. Мелеагр и Аталанта, надо думать, не скучали. Другое дело Геракл — время-то шло! А тут ещё стали долетать до него слухи, что женщины вознамерились навсегда оставить аргонавтов на Лемносе и даже Ясон не ответил на это решительным «нет». Геракл ждал несколько дней, ждал несколько недель, но потом решил, что хорошенького понемножку, и даже подумал: «Это уж слишком!» — причём, вполне вероятно, так думал уже не один он; тогда-то он подхватил свою палицу и ночью обошёл все улицы, постучал во все окна: тревога!

И поспешили герои к кораблям — кто в окно, кто в дверь — под отчаянные вопли женщин и сыпавшиеся вдогонку проклятия: «мерзавец», «подлец», «обманщик» (мы-то знаем, сколь чувствительна женская гордость!). Но в героях вдруг, и притом с сокрушительной силой, воскресло сознание долга своего и ответственности — и они без проволочек подняли якоря и дружно взмахнули вёслами.

Но, бог ты мой, что это была за гребля! Поначалу-то ещё куда ни шло — пока слышались с берега женские голоса, — а уж потом!..

Зато население Лемноса резко возросло. И с тех пор лемносские женщины стараются уже не доходить до абсурда в своем благочестии.

Лемносская история — хотя в конечном счёте вполне понятная, скажем так: по-человечески понятная, — показывает, какой незрелой ещё была вся эта компания. Любопытно, что уже в те времена половое созревание наступало раньше, чем соответствующее ему нравственно-духовное созревание. (Соответствующее? Как часто одно, можно сказать, исключает другое!) А если бы мы ещё вздумали перечислять их драки! Иной раз, правда, из самозащиты. Но сколько раз — просто так, из чистого молодечества! А не то начнётся паника, и наши юнцы бросаются вдруг с дубинками на ничего не подозревающую толпу, высыпавшую на берег, чтобы их приветствовать. (Возглавляли провокации всякий раз, разумеется, Диоскуры.)

Таким образом, если экспедиция аргонавтов не удалась — удалась не полностью, — если не доказала с достаточным блеском правоту партии мира, правильность «пунического пути», то это прежде всего следует отнести за счёт необузданной горячности молодёжи, недостатка дипломатического чутья.

Но и это бы ещё не беда. Ведь даже кровавую колхидскую авантюру можно было как-то замять. В самом деле, каких-нибудь несколько лет спустя царь Ээт уже готов был простить побег Медеи и совершённое ею чудовищное убийство его сына; теперь он требовал назад не золотое руно и даже не преступную дочь, а лишь чисто символическую, ничтожную мзду, миролюбивый жест — словом, хоть что-нибудь. В конечном счете Колхиде тоже пошла бы на пользу регулярная торговля с Микенами. Но — нет! Микены ссылаются на эпизод легенды об Ио и грубо выпроваживают посланцев Колхиды.

А в легенде об Ио, как мы увидим, нашла своё выражение великоэллинская мечта — притязания Микен на мировое господство; она была идеологическим фундаментом партии войны, можно сказать, её «Майн кампф».

Итак, у Геракла (хотя относительно аргонавтов он тоже не имел иллюзий) сомнений быть не могло: не принцип зевсизма и мира потерпел фиаско в предприятии Ясона, но партия войны силою свела на нет то, что экспедиция «Арго» в конечном счёте всё-таки доказала.

И вот теперь, под Троей, опять точно та же картина! Геракл совершает подвиг — в конечном счёте по приказу Эврисфея! — и, уже успокоенный, полагает, что тем самым восстановил добрые отношения между Малой Азией и Элладой, а прежде всего между Троей и Микенами, — но тут Теламон обманом и насилием всё разрушает, все успехи оборачивает изнанкой. Если бы Геракл умел плакать, он плакал бы от ярости и отчаяния.

Что же до Пелея, то вполне вероятно, что он-то плакал. Ибо к ярости и отчаянию у него прибавлялся стыд: ведь Теламон — какие бы ни были между ними отношения — приходился ему братом.

— Я не желаю войны, — сказал Приам. — Но если того желают боги, я против них лишь простой смертный. Пока мне удалось добиться у совета отсрочки. Есть тут у меня главный жрец и прорицатель, человек незаурядный, а уж сын его и отца превзошёл. Его имя Калхант. Теологию знает в совершенстве, пылкий зевсист, благословенный сын Аполлона — ещё борода толком не выросла, а уже в дальних краях известен как прорицатель.

(Что, как мы знаем, означает не только «предсказатель будущего». Это и проповедник, оратор, политик, дипломат, агитатор — как когда и как кому нравится.)

— Этого юношу я послал на Саламин по следам Теламона, снарядил для него самый быстрый корабль. Верю, что миссию свою он исполнит с успехом. Его слову непременно внемлют старейшины Эллады, они поймут: Троя сильна, справедливость на нашей стороне, за нас стоят боги. Поймут: война принесёт лишь смерть, рабство, разорение. Вот почему он призовёт эллинов — ради священного мира, во имя общих богов наших и древнего родства, — наказать нечестивца и возместить позор, обрушенный им на нашу родину. Я жду его возвращения. Если он вернётся с успехом, и город мой, и сердце останутся, как и прежде, открыты для эллинов Греции, общей матери нашей. Если же не прислушаются они к речам, подсказанным Аполлоном, нет у меня такой власти, чтобы предотвратить войну.

Геракл разгадал ход Приама. Зная же Теламона и, главное, тех, кто стоял за его спиной, осознал и реальность угрозы. Он был человек мирный, но не из пугливых. Дело мира, которому посвятил свою жизнь, всего себя, он толковал в том смысле, что это равное благо для всех. Не то чтобы одному это хорошо, другому же безразлично. Мир — сам по себе благо. Благо для людей, для людей вообще. Ибо мир для человека — это жизнь. Война — смерть. Поэтому, взяв себя в руки, он подавил накапливающееся раздражение и заговорил:

— Ты мудро распорядился, царь Приам, и богам угоден твой поступок. Душа моя кипит от постигшей тебя обиды. И не только потому, что ты друг мне и я тебя люблю. А потому, что всякое оскорбление, нанесённое одним человеком другому, задевает каждого. И среди всех оскорблений самое для нас нестерпимое — несправедливость. Ты принял Теламона в своём доме, ты делал ему добро, он же заплатил чёрной неблагодарностью. Когда нас, людей, постигает такое, мы вправе взывать к небесам о мести. Но ты-то, Приам, ты не только человек, ты ещё и царь. О, дай-то нам всем Аполлон, чтобы муж, коего ты назвал Калхантом, добился успеха и за руку привел Гесиону к трону твоему! Но если того не случится, если преступники заупрямятся и к оскорблению добавят новое оскорбление, вправе ли ты, царь, даже в этом случае слушаться лишь своего сердца? Не должен ли, как подобает царю, обдумать стократно то, что собираешься сделать?

— Ведь чего хотел Теламон, подлый авантюрист, позор Греции? — продолжал Геракл. — Чего он хотел? Гесиона была ему нужна? Всего лишь женщина?! Ты сам тому не веришь. Нашу обстановку ты знаешь. Теламон хотел войны. То есть именно того, чего готов пожелать и ты, если миссия Калханта окончится неудачей. Да, ты как человек… Но как царь можешь ли ты желать этого?! Теламон хочет выманить тебя из твоей крепости, Приам. Заставить сесть на корабли, отправиться в рискованный дальний военный поход по чужой, враждебной земле. И ты прекрасно знаешь, Теламон — это не только Теламон. Теламон — это также Микены. И ещё — союзные города Пелопоннеса, Беотии, Истма, Аттики. Теламон — это партия войны. Явиться сюда, напасть на тебя в твоём городе, среди твоих союзников они не смеют. Поэтому хотят заманить к себе, чтобы тебе, а не им негде было взять пополнения, чтобы твой флот оказался в смертельной опасности, когда Эол обрушит зимние ураганы и море сделается несудоходным. Но и это ещё не всё. Да, Теламон совершил святотатство — но если ты пойдёшь на него с войском, за Теламона выступят даже те, кто сейчас осуждает его. Многие сторонники партии мира тоже схватятся за оружие, чтобы защитить Теламона. Верно говорю я тебе, царь, возрадуются враги твои, друзья же окажутся в безвыходном положении, если Троя — как ни справедлив её гнев — с оружием вступит на землю Эллады.

Затем Геракл — один из крупнейших, а может, и самый крупный стратег своего времени — объяснил с чёткостью профессионала: если Приам решится напасть на эллинов, шансов на победу у него очень мало, даже если бы он выступил совместно с дорийцами, однако Троя не имеет с ними никаких связей; оказавшись на эллинской территории, Приам рискует не только не получить Гесиону, но и сам оказаться в плену; но если бы он и победил, что маловероятно, ему, во всяком случае, пришлось бы оставить на произвол судьбы Трою и растратить немалую толику её сокровищ; а много ли стоит Троя без этих сокровищ? Однако, допустим, он всё-таки одержит победу ценою множества жизней и материальных затрат, — на какую добычу, в самом деле, может он рассчитывать на острове Саламине, да и в Средней Греции (ведь не мечтает же он преодолеть линию укреплений на Истме!)? Чем вообще можно там поживиться? Козьими орешками? Этого добра, действительно, хватает. Ещё и бараньи есть, они покрупнее.

Приводя довод за доводом, Геракл не забывал настойчиво и упорно подчёркивать — вполне искренне! — что поступок Теламона вопиющий, позорный. К небесам вопиющий! Величайший позор партии войны!

(Но ведь что ещё натворит этот дурень Приам, если развяжет войну!..)

И Приам — который до сих пор, собственно говоря, хитрил, так как желал войны в великом гневе своём именно он, а не совет старейшин, совет, напротив, его отговаривал, — Приам понял Геракла.

Ведь какие доводы приводил скудоумный совет? «Война из-за Гесионы? Но ведь Гесиона в конечном-то счёте… правда, женщина она домовитая. И благочестивая, вот-вот, благочестивая. А с другой стороны, Теламон… ну, не дитя же она, в самом деле! Да, может, Гесиона обо всей этой истории… не так уж и сожалеет…» От подобных рассуждений совета кровь только пуще бросалась Приаму в голову. Никогда не следует убеждать царей, что обида, им нанесённая, не столь уж и велика. От таких доводов избави боже! Нет, нужно всячески подчеркивать обиду, доказывать, что она огромна, неслыханна, вопиюща. И только после этого воззвать к мудрости царя, его великодушию, подлинному величию и так далее и тому подобное. Такая метода применима также по отношению к начальникам, учителям, милиционерам, к любому чиновнику, восседающему за официальным столом, к работникам сферы обслуживания, словом, даже в самом развитом обществе, — по отношению ко всем, кого всеобщее демократическое равенство ставит над другими.

Итак, совет старейшин только распалял Приама. Геракл же с успехом охладил его. Однако они ещё долго беседовали, пока Приам не выразил наконец своего согласия с ним и вслух.

— Вспомним о скипетре, священном знаке, который я вручил тебе по воле Зевса. Будь тем, кем ты был всегда, — мудрым отцом своего народа. И если вдруг не получишь удовлетворения через Калханта, доверь отмщение друзьям своим. Смотри, Тесей возвращается сейчас к себе в Афины, будет царствовать сам… Теламону уже недолго куражиться!

— Ты прав, сын Зевса. Я не окажу Теламону любезности, какую он ждёт от меня. Человек плачет, но глаза царя остаются сухими. Греко-троянской войны не будет!

Геракл же, одолеваемый тяжкой заботой, выдохнул в ответ «аминь».

Приам был искренен, он сказал то, что чувствовал. Но при этом знал: это ещё не встреча на высшем уровне. Позиции Геракла в Микенах… Н-да… да, да… «Моральная сила»… Позиция Тесея в Афинах и Афин в Элладе — дело будущего.

Приам это знал, Геракл знал тоже.

А ещё Геракл знал: назавтра у Приама может быть другое настроение. Да и военная партия не замедлит сделать следующий ход.

Кому-то может показаться, будто война активна, мир пассивен; чтобы развязать войну, нужно действовать, а чтобы царил мир, можно не делать ничего, решительно ничего. Оно бы и неплохо!

В конце концов — после взаимных посещений, празднеств, жертвоприношений (в последний день Приам даже роздал награды за услуги, оказанные Трое в войне с амазонками) — троянцы и эллины, находившиеся в свите Геракла, с прохладной любезностью распрощались.

Замечу ещё, что, прощаясь, Приам сказал нечто весьма умное. (Кажется, похоже на то, что в моих глазах Приам немного придурковат. Отнюдь! Гением я его не считаю — да и когда ему при полусотне сыновей и двенадцати дочерях! — но и глупцом не считаю тоже. К тому же он, малоазийский грек, знал то, чего дети Эллады не знали.) Итак — имея в виду на этот раз лишь Теламона, который был, как известно, иониец и не получил истинно микенского воспитания, — Приам бросил такую фразу:

— Бойтесь неофитов, что ратуют за Великую Элладу!

Геракл же подумал о Пелопидах. Этот род разбогател в Малой Азии, однако не поладил с хеттами и спешно перебрался назад, в родные места. А теперь он, Геракл, в сравнении с ними — ахеец второго сорта!

Естественно, войско переправилось через Геллеспонт на кораблях Приама. Даром. Что и в те времена обходилось дороже всего. От смотрителя порта, поставленного городским советом, до последнего матроса — все ожидали мзды. Трофеи-то на что! (Четыре лучшие кавказские лошади были отведены в конюшни Приама.)

Обо всём этом наши герои Прометею не рассказывали. Запутанные ведь дела, с непривычки, пожалуй, и не поймёт. (Да и стыдно как-то. Вообще за Человека — стыдно.) Прометей бродил по ярмарке. Тут он всё понимал. И восхищался. Не хотели спутники портить ему настроение всей этой политической грязцой. Однако за время пути из отдельных слов, фраз, обрывков беседы Прометей в общих чертах понял всё-таки ситуацию в микенской Греции.

А вот какое сложилось у Прометея мнение, мы знаем точно.

Чтобы Человек выжил, Прометей дал ему огонь и ремёсла. Направил, если угодно, по «пуническому пути».

Так-то оно так, но в рабовладельческом обществе грабительские войны ради приобретения рабов — «отрасль народного хозяйства». То есть ремесло!

Мне кажется, Прометей мог думать только так: война в рабовладельческом обществе не умножает, а пожирает рабочую силу.

1) Небольшой венгерский город (чуть более 100 тыс. жителей) между Дунаем и Тисой — Прим. ред. публикации

2) Ахилл — по-гречески: не вскормленный грудью

600,#links,#footer,#content,#header,400