1953 год
Октябрь. Петроград, возбуждённый осенний…
Не на наших глазах совершалось начало,
не видело Ленина моё поколение
и в Смольном в ту ночь на посту не стояло.

Не нас посылал он с матросами к Зимнему,
заревом наступленья объятому;
не мы сражались с Ленина именем
под Перекопом и под Кронштадтом.

Моё поколение выросло позже,
оно в колыбелях ещё лежало,
когда Москва на Красную площадь
в молчанье торжественно его провожала.

Герои того сурового племени,
овеянные революции ветром,
мальчишкам рассказывали о Ленине
тепло, как о самом большом и светлом.

И эту любовь, растя и испытывая,
стараясь ему подражать во всём,
я больше всего мальчишкой завидовал
тем, кто с Лениным был знаком,

тем, кого посылал он к Зимнему,
руки кому пожимал горячо,
кто умирал с этим светлым именем,
с мужеством, данным ему Ильичом.
Нет, неспроста, в повседневном горении
жизнь к коммунизму трудом торопя,
с самого детства моё поколение
ленинцами называет себя.

Ведь для него, боевого и чистого,
приближающего дальние дали,
высшее счастье — быть коммунистами
такими, как Ленин, такими, как Сталин.
«Моё поколение»
Дождя пелена косая.
Пропитано всё водой.
А ты под дождём босая
стоишь, протянув ладонь.

Усталостью смяты плечи.
Мертвы на губах слова…
Такою тебя под вечер
художник нарисовал.
Мутная, нерастревоженная,
серая акварель.
Он плакал, старый художник,
судьбы не поняв твоей.

Но я за осенней мглою
вижу тебя другой:
с поднятой головою
идёшь ты в последний бой.
И в этом бою неистовом
рождается и встаёт
в поступи коммунистов
будущее твоё.

Я всюду тебя встречаю,
хоть ты от меня далека:
и в голубиных стаях,
рвущихся в облака,
и в кулаках матросских,
и в играх твоих детей,
и в честных глазах подростка,
продающего «Юманите».

Грустить, художник, не надо,
вглядись-ка в осенний дым:
женщина с баррикады
стоит за холстом твоим.
«Моя Франция»
1954 год
Весна — не только ледоход и грозы,
и тёплый ветер на лице твоём,
апрельских звёзд бесчисленная россыпь,
и первый гимн, пропетый соловьем.

Знакомые весенние дары…
Наш город стал совсем неузнаваем:
ещё вчера спешили маляры,
кистями разноцветными играя,

и мостовую дворники мели.
Но вот звезда последняя погасла,
и улицы внезапно шёлком красным,
знаменным шёлком буйно зацвели.

Но, проходя по городу в колоннах
и вдохновеньем творчества горя,
мы не забыли тех, что под знамёна
вставали в те года, до Октября;

вставали, как в сражениях встают,
встречая испытание любое…
Они любили Родину свою
горячей, неизменною любовью,
любили жизнь, а им — петля и кнут,
сибирский плен суровый и далёкий,
и люди, полюбившие Весну,
шагали по Владимирской дороге.

Лихая смерть смотрела им в глаза,
над ними тучи сумрачно висели.
Их жаркой крови падала роса
на майскую нетронутую зелень.

Нет, памяти о них года не скроют,
и гул боёв минувших не затих:
ведь мы любить учились у героев,
И мужеству учились мы у них,

у них, великих, и у них, безвестных,
у них, добром помянутых не раз…
Они идут сегодня с нами вместе,
они во всём, что окружает нас:

в строительства размахе и величье,
в расцветших яблонь утреннем дыму
и в том, что мы хозяевами нынче
по городу проходим своему.
«Весеннее»
… И каждый смотрит в темноту ночную,
как будто разглядеть стремится там
свою надежду давнюю, живую,
не сдавшуюся пыткам и годам.
И вот уж за спиною вёрсты странствий,
вот, наконец, гремит гудка раскат…
Мелькнуло Подмосковье. Здравствуй! Здравствуй!
В рассветной дымке вставшая Москва.
Высокий негр улыбкою светлеет,
испанец руку сжал в кулак свою,
как будто перед матерью своею
немую клятву дав стоять в бою.
Москва! Москва! Их будущее в этом.
Их этот новый мир спаял, сроднив.
Они отсюда понесут по свету
своих сердец зажжённые огни.
«Гости»
1955 год
Мы приходим к нему за советом,
приходим за помощью
и в прозрачное утро,
и в полдень,
а бывает, и полночью.

Он выходит навстречу,
всегда аккуратен и собран,
невысокого роста, приветлив
и скромно одет:
крепко жмёт тебе руку,
и смотрит знакомо и добро,
и совсем по-домашнему
вводит к себе в кабинет.
Тонко звякает ложка
в стакане остывшего чая.
Вот рассветный дымок
за окном тишину обволок;
а беседа течёт,
до последней звезды не стихая,
входит в самое сердце
знакомый его говорок.

Мы встречаемся с ним ежедневно,
и в будни, и в праздники,
может быть, и не так,
не по строчкам стиха моего,
и, наверно, у всех
эти встречи проходят по-разному,
но попробуй представить себя
хоть на миг без него.
И когда нам в дороге
порою приходится трудно,
если горек туман,
если парус едва не поник,
разве мы не приходим к нему —
чтобы ветер попутный,
чтобы силу извлечь
из испытанных временем книг.

Всё, что создано нами прекрасного,
создано с Лениным,
всё, что пройдено было великого,
пройдено с ним…
Он приходит, простой и любимый,
сквозь все поколения,
начиная свой путь
из далекой симбирской весны.
«Ленин»
В этот день, улыбаясь листвою зелёной,
даже в самую даль пробивается май.
В этот день вся земля расцветает знамёнами,
словно это весна их раскрыла сама.

И по улицам всех городов и местечек
разливаются морем весенние речи.
Только в штабах войны, затаившись, молчат.
И укрывшимся там, в глубине за бетоном,
до чего ж ненавистен разлив кумача
и идущие майской дорогой колонны.

Им бы мраком тюрьмы, им бы громом войны
задушить, уничтожить весеннее шествие…
Но всё ярче, светлее улыбка весны,
всё чеканнее поступь людей и торжественней.

Если ж вдруг поджигатели, сталью гремя,
вновь надумают ринуться к нам за кордоны,
пусть им вспомнится эта большая семья,
боевыми знаменами осенённая.
«Под знамёнами майскими»
1956 год



* * *

Во все века и во все времена
щедрой хозяйкой цвела весна.
Как от бомбового удара
трескался лёд, сердца веселя,
и, клубясь, исходила паром
истомившаяся земля;

птицы первые запевали,
и поднимались, теплом налиты,
самые пёстрые, как в карнавале,
самые радостные цветы.
Но хотя по-весеннему солнце вставало
и голубела в реке волна,
всё же чего-то весне не хватало,
чем-то была она не полна.

Годы… И встают из былого
первый прибой подпольных маёвок,
первые ленточки алого ситца,
гордые, мужественные слова
и весна на взволнованных лицах,
весна, предъявляющая права.

Годы… А путь не из лёгких пройден.
Светлой судьбой, дорогой ценой.
Кумачёвое половодье
шар захлёстывает земной.
Первый звонок, первый звонок, первый звонок дан.
А мне бы не слышать звона, не видеть дороги,
повернуть бы благополучный свой чемодан
кому-нибудь в ноги.
Благоразумие… Это потом.
Мне без тебя не спится.
Мне бы вбежать в твой запретный дом,
в двери б во все ломиться.
И не затем, чтоб от бед спасти,
а просто нужно очень,
взять тебя на руки и унести.
И разговор окончен.
Второй звонок, последний звонок,
и поезд вот-вот исчезнет,
а я чемодан не брошу, в дом твой не ворвусь,
наверно, я слишком порядочный, слишком честный…
А может быть, просто трус.
1957 год
Надежда, я вернусь тогда, когда трубач отбой сыграет,
когда трубу к губам приблизит и острый локоть отведёт.
Надежда, я останусь цел: не для меня земля сырая,
а для меня — твои тревоги и добрый мир твоих забот.

Но если целый век пройдёт, и ты надеяться устанешь,
Надежда, если надо мною смерть распахнёт свои крыла, —
ты прикажи, пускай тогда трубач израненный привстанет,
чтобы последняя граната меня прикончить не смогла.

Но если вдруг когда-нибудь мне уберечься не удастся,
какое новое сраженье ни покачнуло б шар земной,
я всё равно паду на той, на той единственной Гражданской,
и комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной.
«Сентиментальный марш»
Вы слышите: грохочут сапоги,
и птицы ошалелые летят,
и женщины глядят из-под руки —
вы поняли, куда они глядят?

Вы слышите, грохочет барабан?
Солдат, прощайся с ней, прощайся с ней.
Уходит взвод в туман-туман-туман…
а прошлое ясней-ясней-ясней.

А где же наше мужество, солдат,
когда мы возвращаемся назад?
Его, наверно, женщины крадут
и, как птенца, за пазуху кладут.
А где же наши женщины, дружок,
когда ступаем мы на свой порог?
Они встречают нас и вводят в дом,
а в нашем доме пахнет воровством.

А мы рукой на прошлое — враньё!
А мы с надеждой в будущее: свет!
А по полям жиреет вороньё,
а по пятам война грохочет вслед.

И снова переулком — сапоги,
и птицы ошалелые летят,
и женщины глядят из-под руки…
В затылки наши круглые глядят.
«Песенка о солдатских сапогах»
1986 год
У поэта соперника нету
ни на улице и ни в судьбе.
И когда он кричит всему свету,
это он не о вас — о себе.

Руки тонкие к небу возносит,
жизнь и силы по капле губя.
Догорает, прощения просит…
Это он не за вас — за себя.

Но когда достигает предела,
и душа отлетает во тьму —
поле пройдено, сделано дело…
Вам решать: для чего и кому.

То ли мёд, то ли горькая чаша,
то ли адский огонь, то ли храм…
Всё, что было его — нынче ваше.
Всё для вас. Посвящается вам.