Ричард Третий Перейти на главную страницу журнала «Солнечный ветер»

12

— Спокойно, спокойно, — сказал себе Грант, проснувшись утром. — Ты, кажется, становишься пристрастным. Так ты ничего не добьешься.

И, чтобы дисциплинировать себя, он решил сыграть роль обвинителя.

Предположим, вся история с леди Элеонорой — подтасовка, состряпанная с помощью Стиллингтона. Предположим, обе палаты пожелали не увидеть обман в надежде на стабилизацию власти.

Нужно ли было убивать мальчиков?

Вроде бы, нет.

Если же вся история выдумана, то избавиться прежде всего следовало от Стиллингтона. Леди Элеонора давно умерла в своей келье, следовательно, никак не могла отнять у Ричарда право на корону. А Стиллингтон мог. Но в его жизни не возникло никаких трудностей. Он пережил человека, которого, в сущности, посадил на трон.

Неожиданное нарушение спокойного хода жизни, то есть внезапный отказ от коронации принца, было или великолепной инсценировкой, или результатом удара той молнии, которую Стиллингтон направил на ничего подобного не ожидавших людей. Когда подписывался свадебный контракт, Ричарду было… Сколько же? Одиннадцать? Двенадцать? Непохоже, чтобы его поставили в известность.

Если Стиллингтон выдумал историю про леди Батлер, чтобы сделать одолжение Ричарду, то Ричард должен был бы вознаградить его. Однако нет ни одного свидетельства ни о кардинальской мантии, ни об особо выгодной службе, ни о заметном личном благоволении Ричарда к Стиллингтону.

Самое весомое доказательство правдивости Стиллингтона заключается в приказе Генриха VII уничтожить акт. Если бы Стиллингтон солгал, Генриху достаточно было бы заставить его взять свои слова обратно. А он постарался уничтожить все экземпляры акта.

Тут Грант с досадой заметил, что опять играет роль защитника, и решил оставить это дело. Лучше он почитает Лавинию Фитч или Руперта Руджа, которые все еще валяются неразрезанными на тумбочке, и выкинет из головы Ричарда III до прихода Каррадина.

Вложив в конверт записку с именами внуков Сисели Невилл, Грант надписал на нем адрес Каррадина и отдал Пигалице. После этого он повернул фотографию лицом вниз, не желая поддаваться гипнозу человека, которого сержант Уильяме, ни секунды не сомневаясь, посадил на место судьи, и взял с тумбочки роман Сайласа Уикли. За драками и синяками Уикли последовали чайные чашки Лавинии, потом Рупертовы фокусы за кулисами, и от книги к книге в душе Гранта нарастало недовольство, пока наконец не появился Брент Каррадин.

Он внимательно посмотрел на Гранта и спросил:

— Вам нехорошо, мистер Грант? Что-то вы выглядите хуже, чем в последний раз.

— Мне каждый раз становится нехорошо, когда я вспоминаю Ричарда, — сказал Грант. — Кстати, я приготовил для вас еще один пример Тоунипанди.

С этими словами он передал Каррадину письмо Лоры об утопленницах, которые не были утоплены.

По мере чтения на лице Каррадина расцветала довольная улыбка, постепенно оно засветилось истинным наслаждением.

— Великолепно! Вот это Тоунипанди! Высший сорт! Чудесный букет! Прелестно, прелестно. А вы сами знали? Вы шотландец?

— Шотландец, но только по рождению, — ответил Грант. — Знал, конечно, что они не умирали за веру, но что они умерли своей смертью — нет.

— Не умирали за веру? — потрясенно повторил Каррадин. — Вы хотите сказать, что здесь нет ни слова правды?

Грант рассмеялся.

— Насколько я знаю, нет. И раньше я никогда не задумывался об этом. Знал, что мученики вовсе не были мучениками, во всяком случае не больше преступника, приговоренного к смерти за убийство торговца в Эссексе, поэтому перестал об этом думать. В Шотландии казнили только за уголовные преступления.

— А я был уверен, что они святые… Эти ковенанторы. 1)

— Насмотрелись старых картинок. Тайные моления. Собрание благоговейно внимает проповеднику на вересковом поле. Юные восторженные лица. Белые кудри, развеваемые посланным Богом ветром. На самом же деле это была точная копия ИРА. Непримиримое меньшинство, жаждущее крови и позорящее христианский род. Если вы пойдете в воскресенье в церковь, а не на тайное моление, то в понедельник утром обнаружите, что ваш амбар сгорел, а лошади покалечены… Герои движения — люди, при свете солнца и на глазах дочери застрелившие архиепископа Шарпа на дороге в Файф. «Смелые защитники дела Божьего» — так называют этих людей их фанатичные последователи. А они много лет жили себе в полной безопасности на западе, хотя один из «проповедников Евангелия» застрелил епископа Хонимэна на улице Эдинбурга, а другой — старика священника на пороге его собственного дома.

— Прямо как в Ирландии, — вздохнул Каррадин.

— Хуже, потому что в их движении было что-то от пятой колонны. Голландия поставляла им деньги и оружие. И кроме того, движение это возникло все-таки не от отчаяния. В один прекрасный день в будущем они намеревались свергнуть правительство и взять власть в свои руки. Все их проповеди, в сущности, — призыв к восстанию. Самое настоящее подстрекательство, какое только можно вообразить. Никакое современное правительство не может позволить себе такую терпимость, какая была проявлена в то время. Ведь их то и дело амнистировали.

— Ну и ну. А я-то думал, что они боролись за право славить Господа по-своему.

— Да у них никто не отнимал этого права. А вот они хотели распространить свое вероучение не только на всю Шотландию, но и на Англию. Хотите верьте, хотите нет. Согласно их представлениям, свобода религии позволялась только им.

— А все надгробия, памятники, которые показывают туристам?

— Тоунипанди. Если увидите на надгробном камне, что Джон такой-то «предан смерти за верность слову Божьему и шотландским ковенанторам», а под этим коротенькое трогательное стихотворение о «жертве тирании», будьте уверены, что сей Джон был осужден самым настоящим судом за уголовное преступление, караемое смертью, и, следовательно, его смерть не имела ничего общего со словом Божьим. — Грант коротко рассмеялся. — Ирония в том, что люди, бывшие проклятием Шотландии, постепенно перешли на положение святых мучеников.

— Не удивлюсь, если и здесь будет какая-нибудь ономатопея.

— Что?

— Звукоподражание. Как Кот и Мышь. Помните?

— Вы о чем?

— Ну, помните, Кот и Мышь, стишок, рифма. Такое злобное стихоплетство.

— Да, да, помню.

— Слово «драгун» тоже вызывает у нас неприятные чувства. А на самом деле это просто полицейские, только тех времен.

— Ага, моторизованная пехота.

— Ну, что касается меня, и не только меня, драгуны — это ужасно. По крайней мере, в современном восприятии.

— Понимаю. Forcemajeure2) Правительство располагало лишь горсткой полицейских на огромной территории, следовательно, преимущества были на стороне ковенанторов. Во всех смыслах. Драгун, то есть полицейский, не мог никого арестовать, не получив ордера на арест. Он даже не мог поставить свою лошадь в конюшню, если хозяин был против. Однако ковенанторам никто не мешал прятаться в зарослях вереска и стрелять в драгунов. Что они и делали. А теперь мы читаем горы литературы о бедненьком замученном ковенанторе и злодее-драгуне, исполнявшем свой долг.

— Похоже на Ричарда.

— Похоже. Кстати, а как наш с вами Тоунипанди?

— Никто не пишет, зачем Генриху понадобилось уничтожать акт. О нем долго не вспоминали, пока случайно не обнаружили черновик в архивах Тауэра. В 1611 году его напечатали, а затем его полный текст был помещен в «Истории Великобритании».

— С актом все ясно. Ричард преуспел благодаря ему, а все, что написал Томас Мор, гроша ломаного не стоит. Елизавета Льюси была ни при чем.

— Кто? Какая Елизавета Льюси?

— Ах да, я забыл. Мы же с вами об этом не говорили. Мор пишет, что Ричард объявил, будто Эдуард был женат на своей любовнице Елизавете Льюси.

Выражение гадливости всякий раз появлялось на юном лице Каррадина при упоминании имени Томаса Мора.

— Ерунда.

— Именно так Томас Мор и заявил с удовлетворением.

— А зачем он прячет Элеонору Батлер? — спросил Каррадин, уже догадываясь об ответе.

— Затем, что она-то и была женой Эдуарда, и из-за нее его дети стали незаконнорожденными. А коли дети незаконные, никто не станет на защиту их прав, следовательно, Ричарду не надо было их опасаться. Вы обратили внимание, что вторжение Вудвиллов — Ланкастеров проходило под знаменем Генриха, а не детей, хотя там был и Дорсет, их сводный брат? И началось оно прежде, чем до него могли дойти слухи об их смерти. Что касается вождей восстания, Дорсета и Мортона, то дети и тут ни при чем. Они делали ставку на Генриха, ибо в случае победы трон переходил к мужу сводной сестры Дорсета, а сама сестра становилась королевой. Неплохая комбинация для нищего беглеца.

— Да, да. В этом все дело. Правильно. Дорсет сражался не за своего брата. Но, знаете, будь хоть малейшая возможность вернуть трон принцу, он поддержал бы его. Я кое-что нашел для вас. Королева и ее дочери вскоре покинули свое убежище. Вы заговорили о Дорсете, и я вспомнил. Они опять стали жить, будто ничего не произошло. Их приглашали на все балы во дворце. А знаете, чем королева заплатила за это?

— Нет.

— Это было уже после убийства принцев. Да-да. Я скажу вам больше. Когда злодей дядя покончил с племянниками, она написала письмо своему старшему сыну Дорсету во Францию, в котором просила его вернуться в Англию и помириться с Ричардом. Она обещала, что он не сделает ему ничего плохого.

В палате воцарилось молчание, нарушаемое только монотонным шумом дождя. Воробьи попрятались.

— Ваш комментарий? — спросил Каррадин.

— С полицейской точки зрения, — сказал Грант, — Ричарда не в чем обвинить. Я не преувеличиваю. Против него нельзя возбудить даже самого незначительного дела.

— Не могу с вами не согласиться, особенно если учесть, что все люди, имена которых вы мне дали, были живы-здоровы и совершенно свободны, когда Ричард погиб в сражении. И не только свободны, но и материально обеспечены. Дети Эдуарда плясали на балах и получали пенсии. Одного из своих племянников Ричард даже назначил наследником трона, когда умер его собственный сын.

— Кого же?

— Сына Георга.

— Значит, он отменил закон, который касался и сына его брата?

— Да. Помните, он был против приговора?

— Даже Святой Мор не отрицает, что Ричард был против. Итак, все «наследники» были свободны и делали что хотели во времена Ричарда III Злодея…

— Более того, они занимали высокое положение в обществе. И не только как члены семьи. Я читал записки некоего Дейвиса из Йорка. И юный Варвик, сын Георга, и его кузен, юный Линкольн, были членами городского совета. Город послал им письмо. Это было в 1485 году. И еще. Ричард произвел Варвика в рыцари одновременно со своим сыном и устроил прекрасный праздник в Йорке.

После недолгого молчания Каррадин неожиданно спросил Гранта:

— Мистер Грант, вы собираетесь писать книгу?

— Книгу? — удивился Грант. — Боже упаси! Зачем?

— А я бы не возражал заняться этим. Интереснее все-таки, чем крестьянское восстание.

— Ну и пишите.

— Понимаете, мне хотелось бы что-нибудь показать папе. Он думает, я глупый, потому что не интересуюсь мебелью, рынком и сбытом. Если бы я мог показать ему написанную мной книгу, он поверил бы, что я не совсем безнадежен. Так или иначе, она бы мне пригодилась.

Грант поглядел на Каррадина с одобрением.

— Забыл спросить, как вы нашли Кросби-плейс?

— Прекрасно! Замечательно! Если бы Каррадин Третий увидел его, то обязательно утащил бы и поставил где-нибудь в Адирондаксе.

— Если вы напишете книгу о Ричарде, он наверняка так и сделает. А как вы ее назовете?

— Книгу?

— Да.

— Название я нашел у Генри Форда: «История — это ложь».

— Великолепно.

— Мне еще многое надо прочитать. Да и на поиски уйдет немало времени.

— Это уж точно. Мы ведь пока не касались главного вопроса.

— Какого?

— Кто на самом деле убил мальчиков.

— Ну конечно.

— Если они были живы, когда Генрих явился в Тауэр, то что случилось с ними потом?

— Я понял. А мне еще очень хочется узнать, почему Генриху было так важно уничтожить акт.

Каррадин поднялся со стула и тут увидел лежавшую на тумбочке фотографию. Он взял ее и с великой осторожностью поставил так, как она стояла прежде.

— Стой тут, — сказал он Ричарду. — Я верну тебе твое законное место. — С этими словами он двинулся к выходу.

— Погодите, — окликнул его Грант. — Я только что вспомнил историю, которая не была Тоунипанди.

— Правда? — Каррадин застыл на месте.

— Резня в Гленко.

— А она была?

— Была. Брент, подождите!

Брент просунул голову в дверь.

— Что-нибудь еще?

— Человек, отдавший приказ о резне, был ковенантором.

13

Не прошло и двадцати минут после ухода Каррадина, как появилась нагруженная цветами, сластями, книгами, сияющая от радости Марта, но Алан Грант едва обратил на нее внимание, погруженный в события пятнадцатого века в изложении Олифанта. Марта же, надо сказать, не привыкла к такому отношению.

— Если бы твой деверь убил обоих твоих сыновей, приняла бы ты от него пенсию — и довольно приличную?

— Думаю, вопрос чисто риторический, — ответила Марта, освобождаясь от цветов и оглядывая заполненные вазы, чтобы выбрать наиболее подходящую.

— Честное слово, все историки сумасшедшие. Вы только послушайте: «Трудно объяснить поведение вдовствующей королевы. То ли она боялась, что к ней применят силу, то ли ей надоело пребывание в Вестминстере, то ли ей вообще все надоело, но она решила воссоединиться с убийцей своих детей».

— Боже милостивый! — только и выговорила Марта, застыв на месте с фаянсовым кувшином в одной руке и стеклянным цилиндром в другой. Она подозрительно посмотрела на него.

— Кажется, они не думают о том, что пишут.

— Кто эта вдовствующая королева?

— Елизавета Вудвилл. Вдова Эдуарда IV.

— Ах вот оно что. Когда-то я ее играла. Это была маленькая роль в пьесе об Варвике Делателе Королей.

— Я всего-навсего полицейский, — сказал Грант, — и я никогда не вращался в таких кругах. Возможно даже, что всю жизнь мне везло на хороших людей. Но скажи на милость, где можно увидеть женщину, которая дарила бы дружеским расположением убийцу своих детей?

— Только в Греции, — ответила ему Марта. — В Древней Греции.

— Что-то и там я не припомню такого.

— Тогда в сумасшедшем доме. За Елизаветой Вудвилл ничего странного не замечалось?

— Да нет, ничего. Почти двадцать лет она была королевой.

— Значит, это все фарс. Надеюсь, и ты это понимаешь. — Марта вновь взялась за цветы. — Никакой трагедии не было. «Да, я знаю, он убил Эдуарда и маленького Ричарда, но все же в нем есть что-то симпатичное, к тому же с моим ревматизмом мне вредно жить в комнатах, выходящих окнами на север».

Грант рассмеялся, и к нему вернулось хорошее расположение духа.

— Верх абсурда, не правда ли? Больше напоминает жестокий романс, чем холодную историографию. Нет, историки меня просто удивляют. Они совершенно не думают о правдоподобии.

— Может, ты слишком увлекся рукописями, и у тебя не остается времени для людей? Простых людей? Во плоти и крови? С непредсказуемой реакцией на всякие события?

— А как бы ты сыграла ее? — спросил Грант, вспомнив, что мотив поведения — основа актерской работы Марты.

— Кого?

— Женщину, покидающую безопасное место и устанавливающую дружеские отношения с убийцей своих сыновей за семьсот сребреников и право посещать дворцовые приемы.

— Никак не сыграла бы. Такой женщины нет, разве у Еврипида или в сумасшедшем доме. Можно, конечно, сыграть женщину безвольную, тряпку, так сказать. Насколько я понимаю, речь идет о неплохой пародии. Карикатуре на поэтическую трагедию. Такую лучше всего писать белым стихом. Пожалуй, мне тоже стоит что-нибудь такое придумать. Предположим, для благотворительного утренника. Надеюсь, ты хорошо относишься к мимозе. Странно, мы столько лет знакомы, а я совсем не знаю твоих вкусов. Так кто же выдумал женщину, которая якобы дружит с убийцей своих сыновей?

— Никто. Просто Елизавета Вудвилл при Ричарде жила свободно, и он к тому же даровал ей некоторую ежегодную сумму. Да еще выплачивал ее. Он приглашал ее дочерей во дворец на приемы, а она в письме к старшему сыну от первого брака уговаривала его вернуться в Англию из Франции и примириться с Ричардом. Олифант объясняет это тем, что она боялась, как бы ее насильно не вытащили из убежища. Ты слышала, чтобы кого-нибудь насильно вытаскивали из церкви? Человек, совершивший подобное, навсегда отлучается от церкви, а Ричард был благочестивым человеком. Да, еще Олифант делает предположение, что ей надоела затворническая жизнь.

— А твоя версия?

— Проще некуда. Мальчики были живы и здоровы. Да в то время никто иначе и не думал.

— Конечно, — сказала Марта, не отрывая глаз от мимозы. — Ты говорил, что Ричарда не обвиняли в их смерти. Даже некоторое время после его гибели. — Она перевела взгляд на портрет, потом на Гранта. — Значит, ты считаешь — я имею в виду, как полицейский, — что Ричард не имел к убийству никакого отношения.

— Я совершенно уверен, что мальчики были живы, когда Генрих явился в Тауэр. Иначе я никак не могу объяснить, почему он не сыграл на их исчезновении. Почему молчал? Может быть, у тебя есть версия?

— Нет. Конечно, нет. Какая версия? Я никогда не задумывалась об этом и была уверена, что тогда разразился ужасный скандал. Что это было едва ли не главным обвинением, предъявленным Ричарду. А вы в паре с пушистой овечкой неплохо поиграли в историю. Когда я уговаривала тебя занять время каким-нибудь расследованием, я не предполагала, что буду участвовать в переписывании истории. Кстати, Атланта Шерголд имеет на тебя зуб.

— На меня? Да я ее в жизни не видел.

— Неважно. Она уже, по-моему, купила ружье. По ее словам, Брент стал относиться к своей работе, как наркоман к наркотику. Его невозможно оторвать от бумажек. Даже когда он с ней, он все равно со своими книгами и ему как будто безразлично, есть она рядом или ее нет. Он даже перестал ходить на ее спектакли. А у тебя Брент часто бывает?

— Забегал сегодня на несколько минут перед твоим приходом. Теперь придет дня через два-три.

Однако Грант ошибся. Перед самым ужином ему принесли телеграмму. Он подцепил большим пальцем наклейку, и в руках у него оказались два листка. Телеграмма была от Брента.

«Громы и молнии случилось ужасное (тчк) помните о латинской хронике я говорил вам (тчк) хроника написана монахом Кройлэндского монастыря (тчк) я только что прочитал ее и нашел упоминание (тчк) упоминание смерти мальчиков (тчк) время до смерти Ричарда (тчк) мы попались особенно я потому что никогда не напишу свою замечательную книгу (тчк) можно ли иностранцам топиться в вашей реке или она только для британцев — Брент».

— Ответ оплачен, сэр, — нарушил молчание привратник. — Будете отвечать?

— Что? А, нет, нет. Не сейчас.

— Хорошо, сэр. — Привратник в последний раз с уважением взглянул на два листка, ибо в его семье телеграммы получали только в крайних случаях и то на одном листке, и молча вышел из палаты.

Грант никак не мог переварить новости, переданные ему столь экстравагантным способом. Он перечитал телеграмму.

— Кройлэнд, — задумчиво произнес он. Кто же это ударил в колокол? До сих пор название Кройлэнда им не встречалось, правда, Каррадин упоминал о какой-то хронике, писавшейся неизвестным монахом в неизвестном монастыре.

Как полицейский, Грант слишком хорошо знал, что факты, переворачивающие все вверх ногами, появляются не так уж редко, поэтому он сделал то, что делал обычно по службе. Вытащил на свет неожиданный фактик и принялся рассматривать его со всех сторон. Спокойно. Даже бесстрастно. Не впадая в отчаяние, в отличие от Каррадина.

— Кройлэнд, — повторил он через некоторое время. — Кройлэнд находится где-то в Кембридже. Или в Норфолке? В общем, в пограничном районе. На равнине.

Пигалица принесла ужин и несколько минут возилась, устраивая поудобнее тарелку, под безразличным взглядом Гранта.

— Так вам удобно? — спросила она, но ответа не получила. — Мистер Грант, вы сможете дотянуться до пудинга?

— Или! — крикнул ей Грант.

— Ну и что?

— Илийский монастырь… — повторил он тихо, обратив глаза к потолку, и только когда увидел прямо перед собой испуганное личико Пигалицы, осознал, что не один в палате. — Все в порядке. Я чувствую себя лучше, чем когда-либо. Милая девочка, сейчас я напишу несколько слов, не сочтите за труд отправить их телеграфом. Дайте-ка мне карандаш, а то из-за вашего пудинга я не могу дотянуться.

Сестра подала ему бумагу, карандаш, и он написал на оплаченном бланке:

«Разыщите упоминание того же времени, но во Франции. — Грант».

С аппетитом съев пудинг, Грант стал устраиваться на ночь. Он уже почти засыпал, когда почувствовал, что кто-то склонился над ним. Он открыл глаза и увидел Амазонку, которая в эту минуту показалась ему огромней обычного и еще больше похожей на корову. В руке у нее был желтый конверт.

— Я не знала, как быть, — сказала она. — Мне не хотелось вас беспокоить, но, может, здесь что-нибудь важное? Все-таки телеграмма. Если не отдать ее сейчас, она опоздает на двенадцать часов. Сестра Ингхэм уже ушла, а сестра Бриггз придет только в десять. Мне не у кого было спросить. Но ведь я вас не разбудила, правда?

Грант уверил ее, что она все сделала правильно, и Амазонка с облегчением вздохнула, отчего портрет Ричарда едва не свалился с тумбочки. Пока Грант читал телеграмму, она стояла возле кровати, готовая принять на себя часть его горя, так как была уверена, что в телеграммах бывают только плохие новости.

Это был опять Каррадин.

«Вы считаете должно быть хотя бы еще одно повторение должно быть еще одно обвинение знак вопроса — Брент».

Брент не забыл оплатить ответ, и Грант, не медля, написал: «Да. Желательно во Франции».

— Выключайте свет, — сказал Грант Амазонке. — И раньше семи меня не будите.

Так, с мыслями о Каррадине Грант и уснул.

Каррадина он увидел рано утром и поразился его необычному виду. Каким-то непонятным образом Брент в одну ночь настолько раздался в плечах, что про его пальто никто не сказал бы, что оно с чужого плеча. На лице у него сияла широкая улыбка.

— Вы удивительный человек, мистер Грант. В вашем ведомстве все такие или вы один?

Грант смотрел на него, веря и не веря.

— Не может быть! Вы нашли! Во Франции?!

— Нашел, хотя сам почти не верил. Слишком мало было шансов.

— Так что это? Хроника? Письмо?

— Нет и нет. Все гораздо удивительнее и гораздо печальнее. Канцлер Франции держал в Туpe речь перед представителями Генеральных штатов, в которой не обошел вниманием интересующий нас слух. Он даже был весьма красноречив, когда говорил о нем. Это-то отчасти меня и успокоило.

— Почему?

— Ну, так сенатор набрасывается на человека, который разоблачает его перед его же людьми. Государственные интересы никого не волнуют, их заменяют политические интриги.

— Брент, почему вы не работаете в Скотленд-Ярде? Итак, что сказал канцлер?

— Он говорил по-французски, а у меня ужасное произношение, так что читайте сами. — И Каррадин вручил Гранту листок бумаги, исписанный детским почерком.

«Regardez, je vous prie, les evenements qui apres la mort du roi Edouard sont arrives dans ce pays. Contemplez ses enfants, dejа grands et braves, massacres impunement, et la couronne transportee а l'assassin par faveur des peuples». 3)

— Ce pays 4), — повторил Грант. — Как же он ненавидит Англию. Чего стоит одно его предположение, что мальчики были умерщвлены по «воле народа»! Варварское мы племя, а?

— Правильно. Это именно то, о чем я вам говорил. Конгрессмен хочет заработать очко. Но в том же году, примерно через полгода, французский регентский совет направляет к Ричарду посольство. Не все, верно, поверили. Ричард же подписал охранную грамоту, чего он, конечно же, не сделал бы, если бы они продолжали его поносить.

— Да, похоже. Вы запомнили даты?

— Конечно. Они у меня записаны. Кройлэндская хроника — 1483 год, конец лета. Монах пишет, что появились слухи, будто мальчики убиты, но никто не знает, что именно произошло, а оскорбительное выступление канцлера состоялось в январе 1484 года.

— Чудесно, — сказал Грант.

— Скажите, зачем вам понадобилось еще одно упоминание убийства?

— Двойная проверка. Вы знаете, где находится Кройлэнд?

— В стране болот.

— В стране болот!.. Возле Или. Именно там, в стране болот, отсиживался Мортон после бегства.

— Мортон! Ну конечно же! Следовательно, если слухи распространял Мортон, они должны были появиться на континенте после того, как он бежал туда. Мортон исчез осенью 1483 года, а уже в январе 1484 года об убийстве заявил канцлер Франции. Между прочим, Кройлэнд — место весьма уединенное, идеальное убежище для беглого епископа, пока он ищет способ переправиться за границу.

— Мортон! — повторил Каррадин, словно пробуя ненавистное имя на вкус. — Как только мы натыкаемся на очередное сомнительное дельце, вы тотчас вытаскиваете на свет Мортона.

— А, вы тоже это заметили?

— Он стал душой заговора еще до коронации Ричарда. Мортон поддерживал восстание и когда Ричард уже был коронован. Вот и теперь след вел во Францию, липкий, как у улитки, разрушающей все на своем пути.

— Ну, насчет улитки, — это всего лишь эмоции. С ней в суд не пойдешь. Однако у меня нет никаких сомнений насчет его деятельности после бегства из Англии. Мортон вместе со своим приспешником Кристофером Варвиком изо всех сил старался во славу Генриха, поэтому для возбуждения ненависти к Ричарду бессчетно «посылал смелые письма и отправлял тайных гонцов» в Англию.

— Так-так. Я, конечно, не знаю, с чем можно идти в суд, а с чем нет, но мне кажется, что идти по следу улитки не запрещается… Вы не запрещаете? Я уверен, Мортон занялся подпольной деятельностью еще до того, как перебрался во Францию.

— Безусловно. Для него смещение Ричарда было делом жизни или смерти. Пока Ричард сидел на троне, он и думать не мог о карьере. Он был человеком конченым. Значит, у него не оставалось выбора. Он всего лишился, кроме того, что положено было простому священнику. Это он-то, Джон Мортон! Без пяти минут архиепископ! А вот Генрих Тюдор, которому он, несомненно, помог, сделал его архиепископом Кентерберийским, а потом кардиналом. Да, так-то вот. Мортону было жизненно необходимо свергнуть Ричарда.

— Это был человек, — сказал Брент, — который идеально соответствует миссии разрушения. Вряд ли он был способен на сомнения. Слушок об известном нам детоубийстве он сочинил играючи.

— Но все-таки не надо забывать о том, что он, возможно, сам в это верил, — возразил Грант, чья привычка полагаться только на неопровержимые доказательства победила в нем даже неприязнь к Мортону.

— Верил, что мальчики убиты?

— А почему бы и нет? Вдруг это придумал кто-то другой? Не надо забывать, что страна просто кишела ланкастерскими сказками, придуманными многочисленными недоброжелателями просто так и не просто так. Он мог всего-навсего ухватиться за последнюю и…

— Хм. Я не освобождаю его от ответственности за помощь убийце. — В тоне, каким Брент произнес это, звучали саркастические ноты.

Грант улыбнулся.

— Возможно, — сказал он. — Ну, что еще вы нашли о кройлэндском монахе?

— Кое-что полезное. После того как я с испугу послал вам первую телеграмму, обнаружилось, что он никак не пострадал за свои, скажем так, взгляды, потому что их у него не было. Он всего-навсего прилежно записывал сплетни, которые доходили из внешнего мира. Например, он утверждает, будто Ричард был коронован дважды, и второй раз в Йорке, что никак не может быть правдой. Если же ему нельзя верить, когда он пишет о событиях всем известных, то что говорить о других? Тем не менее он знал об акте и описал все подробно, включая леди Элеонору.

— Интересно, даже кройлэндский монах знал, на ком был женат Эдуард.

— Да. Елизавету Льюси святой Мор выдумал гораздо позднее.

— Не говоря уж о совершенно немыслимой истории, будто Ричард обосновал свое право на корону грехами матери.

— То есть?

— Он пишет, будто Ричард заявил, что у Эдуарда и Георга был другой отец, следовательно, он, Ричард, единственный законный сын и наследник.

— Святой Мор мог придумать что-нибудь и получше, — заметил юный Каррадин.

— Мог. Если учесть, что Ричард жил в то время в доме своей матери.

— Да, да. Я совсем забыл. Полицейского из меня не выйдет. А может, вы правы, и Мортон был всего лишь носителем слуха? Представляете, вдруг этот слух выплывет где-нибудь еще? И даже раньше?

— Все может быть. Но ставлю пятьдесят фунтов, что не выплывет. Вряд ли он был широко распространен.

— Почему?

— Потому что остался без ответа. Мне кажется, если бы в стране ощущалось беспокойство, раздувались опасные слухи, Ричард немедленно предпринял бы контрмеры. Ведь когда чуть позднее распространился слух, будто он женился на своей племяннице Елизавете, старшей сестре принцев, он бросился на него, как коршун на добычу. Разослал повсюду письма, в которых недвусмысленно опровергал навет. Но и этого мало. Он счел это чрезвычайно важным и, не желая быть оклеветанным, собрал лондонцев, сколько их могло вместить самое большое помещение, и прямо сказал им все, что думал.

— Да! Наверное, вы правы. Ричард непременно попытался бы публично опровергнуть слух, получи тот широкое распространение. К тому же слух об убийстве племянников — прямое обвинение в преступлении, не то что слух о женитьбе.

— Да, хотя в то время надо было получить разрешение на такой брак. Кстати, в наши дни, кажется, тоже. Точно не знаю, у нас этим занимается другой отдел. Однако несомненно, если Ричард прибег к столь решительным мерам, чтобы пресечь слух о женитьбе, он наверняка пошел бы еще дальше, распространись в Англии слух об убийстве. Вывод один: никаких слухов об исчезновении мальчиков или дурном отношении к ним не было.

Просто шутка Кембриджа и Франции. Ничто не указывает на то, что мальчикам грозила опасность. Знаете, когда ведешь полицейское расследование, важно не упустить из вида странности в поведении всех причастных к делу людей. Почему X, который всегда в четверг вечером ходит в кино, на сей раз остался дома? Почему Y взял всего половину обычной суммы денег, да и ее не потратил? Вот так. В короткий период между коронацией Ричарда и его смертью все ведут себя, в общем, нормально. Мать принцев покидает свое убежище и устанавливает с Ричардом дружеские отношения. Ее дочери возобновляют придворную жизнь. Мальчики, полагаю, вернулись к прерванным из-за смерти отца урокам. Их юные кузены занимают свои места в совете, им адресуют письма, следовательно, они в Йорке заметные фигуры. Не правда ли, мирная картинка? Все персонажи заняты своими делами, и никого не мучает предчувствие эффектного и совершенно ненужного убийства.

— Наверно, я все-таки напишу книгу, мистер Грант.

— Обязательно напишете. И защитите от клеветы не только Ричарда, но и Елизавету Вудвилл, которая за денежную подачку будто бы предала забвению смерть сыновей.

— Об этом я тоже напишу. Но у меня до сих пор нет никакой версии убийства.

— Будет.

С небольших пушистых облаков над Темзой Каррадин перевел сразу изменившийся взгляд на Гранта.

— Ну и тон у вас! — сказал он. — А вы сейчас похожи на кота, который собирается лакомиться сливками.

— Как вам сказать. Я тут, пока вас ждал, попробовал свои полицейские методы.

— Полицейские методы?

— Ну да. Кому выгодно, и все такое. Мы знаем, что смерть принцев не принесет Ричарду никакой выгоды, следовательно, идем дальше и смотрим, кто же на этом выигрывает. И опять возвращаемся к акту, узаконившему право Ричарда на трон.

— Какое отношение имеет этот документ к убийству?

— Генрих VII женился на старшей сестре принцев Елизавете?

— Ну да.

— Именно так он примирил Йорков с тем, что узурпировал трон?

— Да…

— Аннулировав акт, он восстановил Елизавету в правах законнорожденной дочери?

— Да, да.

— Но, возвратив права законного рождения всем детям, он автоматически вернул права наследникам. Принцам-наследникам. То есть вернул трон старшему из них.

Каррадин щелкнул языком от удовольствия, и глаза у него заблестели.

— Итак, — сказал Грант, — думаю, нам следует продолжать розыски в этом направлении.

— Правильно. А что теперь искать?

— Мне надо знать все, что возможно, о признании Тиррела. Но сначала, и это, пожалуй, важнее, проверьте, как вели себя все заинтересованные лица, что с ними происходило. Что о них кто-то написал — это не так важно. Сделайте все в точности так, как вы делали, когда мы расследовали воцарение Ричарда после неожиданной смерти Эдуарда.

— Хорошо. Что именно вам надо знать?

— Мне надо знать, что случилось со всеми наследниками из семьи Йорков, которых Ричард покинул живыми, здоровыми и процветающими. Все о каждом из них. Сможете?

— Конечно. Проще простого. Я постараюсь побольше прочесть о Тирреле. Кем он был, чем занимался. Словом, что собой представлял. Я сделаю, — сказал Каррадин, с чрезвычайно озабоченным выражением на лице поднимаясь со стула, так что Грант был уверен: на этот раз он застегнет пальто и уйдет.

— Я вам очень благодарен, мистер Грант, за всю эту… За всю…

— Забаву?

— Мистер Грант, когда вы поправитесь, я… ну… Я провожу вас вокруг замка! Да, вокруг Тауэра!

— Лучше до Гринвича и обратно. Мы — народ островной и очень любим водные путешествия.

— А вы не знаете, когда вам разрешат вставать?

— Вполне вероятно, я встану даже раньше, чем вы принесете мне что-нибудь интересное о наследниках или о Тирреле.

14

К следующему визиту Каррадина Грант еще не был на ногах, но ему разрешили сидеть в постели.

— Вы не можете себе представить, — сказал он Бренту, — какое удивительное зрелище представляет собой обычная стена. Когда лежишь неподвижно, мир кажется до забавного маленьким.

Грант был тронут тем, что Каррадин с явным удовольствием воспринял улучшение его состояния, и они не сразу взялись за историю. Первым не выдержал Грант.

— Ладно, говорите, как жилось Йоркам при Генрихе VII.

— Сейчас, сейчас. — Каррадин по обыкновению вытащил из кармана блокнот с записями, подвинул стул поближе к кровати, устроился на нем поудобнее и спросил:

— С кого начнем?

— О Елизавете нам все известно. Генрих женился на ней, и она была королевой Англии до самой своей смерти, а потом он сделал предложение безумной Анне Испанской.

— Верно. Бракосочетание состоялось весной, по другим источникам — в январе 1486 года, через пять месяцев после Босуорта. А умерла она в 1503 году.

— Семнадцать лет. Бедняжка. Ей, думаю, они показались всеми семьюдесятью. Генрих ведь был, мягко говоря, не очень любящим мужем. Ладно, пойдем дальше. Остальные дети Эдуарда. О мальчиках мы пока ничего не знаем. А Сисели?

— Ее выдали замуж за старого дядюшку Генриха, лорда Уэллза, и отправили в Линкольншир. Анна и Екатерина, когда достаточно подросли, чтобы стать добрыми членами семьи Ланкастеров, тоже были выданы замуж, а младшая, Бриджет, постриглась в монахини и жила в Дартфорде.

— Что ж, по крайней мере, традиционно. Кто там еще? Сын Георга?

— Юный Варвик был приговорен к заточению до конца своих дней в Тауэре, но казнен якобы за попытку к бегству.

— Так. А Маргарита, дочь Георга?

— Она стала графиней Солсбери. Ее казнь по сфабрикованному обвинению, несомненно, представляет собой классический образец «законного» убийства.

— Теперь старший сын Елизаветы. Он был вероятным наследником…

— Джон де ла Поул. Жил со своей теткой в Бургундии…

— С Маргаритой? Сестрой Ричарда?

— Да. Умер во время восстания Симнела. 5) Но у него был еще младший брат, которого вы забыли включить в список. Его казнил Генрих VIII. Де ла Поул сдался Генриху VII под охранную грамоту, и, думаю, Генрих опасался нарушить данное ему слово, может быть, чтобы его не покинула удача. Как бы то ни было, свое слово он сдержал. Зато Генрих VIII, не ведая сомнений, убрал де ла Поула и еще четверых, которых вы не указали. Это Экстер, Сарри, Букингем и Монтегю. Он отделался от всех.

— А незаконный сын Ричарда — Джон?

— Генрих VII назначил ему содержание в двадцать фунтов в год, но именно он стал его первой жертвой.

— Как так?

— По подозрению в том, что он принял приглашение переехать в Ирландию.

— Вы шутите?

— Совсем нет. Ирландия считалась центром тогдашних недовольных, и Йорки были там популярны. Получить приглашение оттуда значило подписать себе смертный приговор, хотя я не понимаю, чего было Генриху беспокоиться из-за Джона. «Шустрый добродушный юноша», не более того.

— И тем не менее прав на корону у него было побольше, чем у Генриха, — съязвил Грант, — ибо он был незаконным, но единственным сыном короля, тогда как Генрих — праправнуком незаконного сына младшего сына короля.

Они помолчали.

— Все правильно, — сказал Каррадин, прервав затянувшуюся паузу.

— Что правильно?

— То, что вы думаете.

— Похоже на то. Этих двоих не было в списке.

Они опять помолчали.

— Итак, до сих пор убийства совершались под прикрытием закона, — подвел итог Грант. — Убийства, но законные убийства. А малолетним детям никаких обвинений предъявить нельзя.

— Нельзя, — согласился Каррадин, внимательно наблюдавший в окно за воробьями. — Следовательно, тут требовалось что-то другое, все-таки они были важными персонами.

— Согласен.

— С чего начнем?

— С того, кто где был и что делал в первые месяцы правления Генриха. Скажем, в первый год. Где-то там должна быть накладка. Помните, как в приготовлениях к коронации принца?

— Помню.

— А вы нашли что-нибудь о Тирреле? Кто он такой?

— Нашел. Он оказался совсем другим, нежели я себе представлял.

— Да? Вы уверены?

— Уверен. Он был влиятельным человеком, наш сэр Джеймс Тиррел из Гиппинга. Член многих… как вы их называете… советов при Эдуарде IV. При Ричарде с ним тоже все было в порядке. Не знаю только, участвовал ли он в битве при Босуорте. Многие явились туда слишком поздно. Вы знали это? Правда, я не уверен, что это важно. Как бы то ни было, но он не лакей. А раньше я представлял его себе только лакеем.

— Интересно. Ну а потом, при Генрихе?

— Вот… Здесь-то и начинается самое интересное. Для человека, столь верного и близкого к Йоркам, у него была слишком хорошая жизнь. Генрих назначил его комендантом крепости Гин, вблизи Кале. Потом послом в Рим. Он был одним из тех, кто заключал мирный договор с Карлом VIII в 1498 году. Генрих предоставил ему пожизненные доходы с некоторых земель в Уэльсе, но заставил обменять их на эквивалентные доходы с графства Гин. Непонятно только зачем.

— Как раз понятно, — сказал Грант.

— Зачем?

— А вас не удивляет, что вся его карьера связана с пребыванием вне Англии? Даже последний подарок.

— Да, теперь удивляет. И как вы это объясняете?

— Никак. Может быть, он страдал легкими и ему был показан Гин. Наверное, мы слишком начитались всяких историй. Похоже на пьесы Шекспира, которые можно интерпретировать до бесконечности. И долго он наслаждался этим счастьем?

— Довольно долго. До 1502 года.

— А что случилось в 1502 году?

— Генрих от кого-то узнал, будто Тиррел хотел помочь одному из Йорков, находившемуся в Тауэре, бежать в Германию. Он послал на осаду замка в Гине целый гарнизон Кале, который, на его взгляд, действовал недостаточно быстро, поэтому он послал туда еще и лорда-хранителя печати… Если вы знаете, что это такое. — Грант кивнул. — Послал лорда-хранителя печати… Ну и названия вы, англичане, придумали для своих чиновников! Он послал его предложить Тиррелу охранную грамоту, если он поднимется на корабль в Кале…

— Не может быть!

— Дальше вы и сами могли бы додумать. Тиррел был заключен в Тауэр и обезглавлен «в великой спешке и без суда» шестого мая 1502 года.

— А его признание?

— Не было.

— Как не было?

— Не смотрите на меня так. Я не виноват.

— Я думал, он признался в убийстве принцев.

— Так пишут в книгах, но это все сообщения о его признании, а самого признания нигде нет. Вы меня понимаете?

— Значит, Генрих не обнародовал его признания?

— Нет. Личный историограф Генриха Полидор Вергилий составил сообщение о том, каким образом было совершено убийство. Но это уже после смерти Тиррела.

— Если Тиррел признался, что убил по наущению Ричарда, почему ему не предъявили официального обвинения и не судили открыто?

— Понятия не имею.

— Ладно. Итак, о признании Тиррела узнали только после его смерти.

— Да.

— Тиррел признался, что в 1483 году, то есть почти двадцать лет назад, примчался из Варвика в Лондон, взял ключи от Тауэра у коменданта… забыл его имя…

— Брэкенбери. Сэр Роберт Брэкенбери.

— Взял у сэра Роберта Брэкенбери на одну ночь ключи от Тауэра, убил принцев и вернулся с докладом к Ричарду. Таким образом, он делает признание, которое должно прекратить все разговоры о таинственном исчезновении мальчиков, и тем не менее его не показывают народу.

— Не показывают.

— Я бы не решился с этим идти в суд.

— Да, совершенно немыслимо. Никогда в жизни не слышал ничего более мерзкого.

— Они даже не призвали Брэкенбери, чтобы тот засвидетельствовал эпизод с ключами?

— Брэкенбери был убит в Босуортском сражении.

— Какой удобный мертвец! — Грант немного помолчал, обдумывая возникшую ситуацию. — Что ж, погибший Брэкенбери — еще один свидетель нашей правоты.

— Каким образом?

— Если все было именно так и по приказу Ричарда ключи кому-то передавались, то в Тауэре должно было остаться множество свидетелей этого события. Просто невероятно, чтобы никто не доложил о нем Генриху, когда тот явился в Тауэр, особенно если мальчики действительно исчезли. Брэкенбери умер. Ричард умер. Но кто-то же из официальных лиц, остававшихся в Тауэре, должен был привести принцев к Генриху. И если он не смог этого сделать, то должен был сказать: «В такую-то ночь комендант отдавал ключи тому-то и тому-то, и с тех пор мальчиков никто не видел». И все должны были громко возмутиться поведением человека, отдавшего ключи. Он стал бы живым доказательством номер один против Ричарда и страусиным пером на головном уборе Генриха.

— Более того, Тиррела слишком хорошо знали, чтобы он мог ходить неузнанным по Тауэру. В маленьком Лондоне в то время он был заметной фигурой.

— Правильно. Следовательно, будь сия история правдива, Тиррела казнили бы в 1485 году прилюдно. Его некому было защитить. — Грант потянулся за сигаретами. — Давайте вернемся к тому, с чего мы начали. Генрих казнил Тиррела в 1502 году, после чего с помощью прирученных историков объявил, будто Тиррел признался в совершенном им двадцать лет назад преступлении.

— Все так.

— И он никогда не дал объяснения, почему Тиррела не судили за ужасное преступление, в котором тот признался?

— Насколько мне известно, нет. Генрих всегда действовал исподтишка. Он никогда не шел в открытую, тем более когда убивал. Ему всегда требовался камуфляж, чтобы убийство не было похоже на убийство. Чтобы скрыть убийство и найти якобы законное для него основание, он мог ждать много лет. Знаете, что он сделал, едва стал Генрихом VII?

— Нет.

— Казнил нескольких людей, которые сражались на стороне Ричарда, предъявив им обвинения в измене. И знаете, как ему удалось обвинить их на законном основании? Он провозгласил первым днем своего царствования день, предшествовавший Босуортскому сражению. — Многозначительно замолчав, Брент взял сигарету, предложенную ему Грантом, но долго не выдержал. — И знаете, с рук ему это не сошло. Англичане, благослови их Бог, поставили его на место.

— То есть?

— С очаровательной английской вежливостью они представили ему парламентский акт, согласно которому верный слуга короля не может быть за это обвинен в измене, приговорен к штрафу или тюремному заключению, и заставили Генриха поставить свою подпись. Ох уж эта убийственная английская вежливость. Они не кричали на улицах, не кидали камни из-за того, что им не понравилось такое мошенничество. Нет, они заставили его проглотить этот составленный разумно и дальновидно парламентский акт, да еще изобразить удовольствие. Держу пари, Генриху было несладко. Увы, мне пора. Ужасно рад, что вы уже сидите. Значит, скоро в Гринвич? А что там, в Гринвиче?

— Прекрасная архитектура и грязная река.

— И все?

— Еще несколько хороших пабов.

— Плывем в Гринвич!

Когда Каррадин ушел, Грант лег и, куря сигарету за сигаретой, долго размышлял о судьбе наследников из семьи Йорков, благоденствовавших при Ричарде III и ушедших из жизни при Генрихе VII.

Некоторые из них, вероятно, на это напросились. Вряд ли записи Каррадина отражают всю картину тогдашней жизни. В них немало наивных суждений, еще больше прямолинейных: белое — это белое, черное — черное. Однако в одном он прав. Все, кто мог стоять между Тюдорами и короной, все были вырезаны под корень.

Без особого энтузиазма Грант взял в руки книгу, которую ему оставил Каррадин. «История жизни и царствования Ричарда III» некоего Джеймса Гарднера. Каррадин уверял, что Гарднера стоило почитать. Доктор Гарднер, по выражению Каррадина, — это «нечто».

Грант не ждал от труда доктора Гарднера ничего особенного, но уж лучше читать о Ричарде, чем всякую чепуху, и он принялся листать страницы. Постепенно Грант понял, что имел в виду Брент, сказав про «нечто». Безусловно, доктор Гарднер верил в то, что Ричард был убийцей, но, будучи человеком честным, образованным и, по своему собственному разумению, беспристрастным, он не намеревался замалчивать факты. Спектакль, который разыгрывал доктор Гарднер, пытаясь увязать их с общепринятой версией, был, наверно, самым занимательным во всей той словесной эквилибристике, свидетелем которой стал Грант.

Доктор Гарднер, не отдавая себе отчета в отсутствии логики, признавал за Ричардом великую мудрость, благородство, храбрость, талант, обаяние, популярность и доверие, которое тот вызывал даже в поверженных врагах, и тут же, на одном дыхании, повторял сказку о том, как Ричард оклеветал мать и убил племянников. «Традиционно считается…» — писал уважаемый доктор, а затем пересказывал очередную ужасную историю, о которой говорит традиция, и подписывался под ней. В характере Ричарда, как признавал автор, не было ничего, заслуживающего презрения или жалости, но тем не менее он был убийцей невинных младенцев. Даже враги верили в его справедливый суд, но он убил собственных племянников. Он был замечательно честен, но ради достижения желанной цели пошел на убийство.

Ну и акробат доктор Гарднер — прямо-таки человек-змея! Гранту больше, чем когда-либо, захотелось узнать, какой частью мозга думают ученые-историки. Определенно не той, что простые смертные. Нигде, ни в художественной литературе, ни в специальных изданиях, ни в жизни Гранту не попадались персонажи, хотя бы отдаленно напоминающие Ричарда, изображенного доктором Гарднером, или Елизавету Вудвилл в описании Олифанта.

Обаятельные, кристально честные люди тоже, бывает, совершают убийства, и Грант знал это лучше, чем кто-либо, но не такое убийство и совсем по другим мотивам. Тот человек, которого доктор Гарднер живописал в своей книге, мог совершить убийство только под влиянием неожиданного потрясения или из-за угрозы полного краха. Он мог бы убить жену, обнаружив измену, или партнера, узнав, что его тайные спекуляции довели их общую фирму до банкротства и ему теперь нечем расплачиваться за обучение детей. Убийство, которое он мог бы совершить, непременно было бы результатом сильного душевного потрясения, а не тонкого расчета, и никогда не было бы совершено из низких побуждений.

Нельзя утверждать, что черты характера Ричарда исключали вообще возможность убийства. Но можно утверждать, что человек с подобными чертами характера не способен аж на такое убийство.

Убивать принцев было глупо, а Ричард не глуп. Подлость этого убийства была очевидна, а Ричард кристально честен. Убийство было жестоким, а Ричард известен своим добросердечием.

Если еще раз посмотреть на список его добродетелей, то станет ясно: любая из них, даже взятая отдельно, делает его участие в убийстве племянников совершенно невероятным. А вот если сложить их все вместе, то получится стена неправдоподобия, достигающая высот фантазии.

1) Ковенант — религиозно-националистическое движение шотландцев против англичан

2) Неодолимая сила (фр.)

3) Обратите внимание, прошу вас, на события, которые происходят в этой стране после смерти короля Эдуарда. Подумайте о его детях, уже больших и храбрых, умерщвленных безнаказанно, и о короне, переданной убийце по воле народа (фр.)

4) Эта страна (фр.)

5) Симнел Ламберт поднял восстание в 1487 году