Ричард Третий Перейти на главную страницу журнала «Солнечный ветер»

3

— А кого-нибудь посимпатичнее нельзя было найти? — спросила утром Пигалица, кивая на портрет Ричарда III, который Грант прислонил к стопке книг на тумбочке.

— Вам не нравится его лицо?

— Нравится?! Да оно меня в дрожь вгоняет.

— В учебнике истории сказано, что он был талантливым человеком.

— Синяя Борода тоже был талантливым.

— И, кажется, довольно популярным.

— И Синяя Борода тоже.

— А кроме того, он был храбрым воином, — поддел Грант противницу Ричарда. — И жен не убивал.

— Для чего он вам понадобился? Кто это?

— Ричард III.

— А! Вот оно что!

— То есть вы таким его и представляли?

— В точности таким.

— Почему?

— Разве он не убийца?

— Оказывается, вы еще помните кое-что из истории.

— Это все знают. Он убил своих племянников. Бедняжки! Задушил их.

— Задушил? — не без интереса переспросил Грант. — Я не знал.

— Задушил подушками.

В это время она, маленькими сильными ручками взбив подушки, умело подложила их Гранту под голову.

— Почему же задушил, а не, скажем, отравил? — не отставал от нее Грант.

— Понятия не имею. Меня там не было.

— С чего же вы взяли, что он их задушил?

— Прочитала в учебнике истории.

— Правильно. А откуда это появилось в учебнике истории?

— Откуда? Ниоткуда. В учебниках пишут только правду.

— А кто их задушил, там тоже было написано?

— Да, Тиррел. А вы что, не учили историю?

— Кто такой Тиррел?

— Не знаю. Кажется, друг Ричарда.

— А откуда известно, что это сделал именно он?

— Он исповедался.

— Исповедался ?

— Естественно. После того, как его признали виновным, и до того, как повесили.

— Значит, Тиррела повесили за убийство принцев?

— Ну да. Можно я уберу эту фотографию и поставлю другую? Ведь мисс Халлард принесла вам другие, куда симпатичнее.

— Зачем мне симпатичные? Мне нужны страшные лица убийц, но убийц талантливых.

— Что ж, на вкус и цвет… — как и ожидалось, произнесла Пигалица. — Слава Богу, мне необязательно на него глядеть. Но я вам скажу, пока он тут, кости у вас не срастутся.

— Ладно, запишем и их на счет Ричарда III. Чуть меньше злодеяний, чуть больше, какая разница?

Не забыть бы спросить у Марты насчет Тиррела. С образованием у нее, правда, не очень, но она училась в привилегированной школе, может, что и помнит.

Однако первым посетителем в этот день оказался большой, розовый, словно ребенок после мытья, сержант Уильямс, и Грант, тотчас позабыв об истории, обратился к современности. Уильямс с трудом примостился на неудобном стуле, широко расставил ноги, и его светло-голубые глазки засветились на солнце, как у довольной кошки. Грант относился к Уильямсу с симпатией, и ему было приятно поболтать с ним, послушать последние сплетни, узнать новости.

— Начальник передавал привет, — сообщил Уильямс напоследок. — Он сказал, если что нужно, мы сделаем. — Его голубые глаза неотрывно смотрели на фотографию на тумбочке. Он даже голову склонил набок от напряжения. — Кто этот парень?

Грант уже хотел ответить, но вовремя вспомнил, что Уильямс профессионал, привыкший разбираться в лицах не хуже него самого.

— Портрет неизвестного художника пятнадцатого века. Как он вам?

— В этом я ничего не понимаю.

— Да не о художнике я, о парне.

— Ага. — Уильямс склонился над портретом, нахмурив брови и изображая высшую степень сосредоточенности. — А, собственно, что вы имеете в виду?

— Куда бы вы его посадили — на место судьи или подсудимого?

Уильямс некоторое время размышлял, а потом голосом, не допускающим и тени сомнения, произнес:

— Конечно, судьи.

— Да?

— Конечно. А что, вы против?

— Нет. Просто забавно, что вы тоже ошиблись. Он подсудимый.

— Странно, — не поверил Уильямс и вновь впился глазами в фотографию. — Вы знаете, кто это?

— Знаю. Ричард III.

Уильямс свистнул.

— Вот оно что. Принцы в Тауэре и так далее. Злой дядюшка. Конечно, если знать, тогда… А так, нет, никогда не подумаешь. Горбун, значит. Как старый Халсбери, у которого если и был недостаток, так это чрезмерная доброта. Он из кожи вон лез, только бы присудить поменьше.

— Вы помните, как были убиты принцы?

— Я помню только, что мать носила Ричарда два года.

— Да? Откуда вы это взяли?

— Из школьного учебника, наверно.

— Что за школа у вас была такая? Я ничего подобного не читал. Право, не исключено, что Библия и Шекспир не стареют благодаря учителям. Надо же так все переворачивать! Ну, а о человеке по имени Тиррел вы слышали?

— Да. Он служил во флоте и утонул в Египте.

— Да нет. Я об историческом Тирреле.

— Я же вам говорю, что знаю из истории только две даты: 1066 год 1) и 1603.

— А что было в 1603 году? — спросил Грант, все еще поглощенный мыслями о Тирреле.

— Мы навечно прицепили к себе Шотландию.

— Что ж, все лучше, чем ждать, когда они вцепятся нам в горло. Говорят, это Тиррел убрал мальчишек.

— Племянников? Зачем ему? Ладно, мне пора. Что-нибудь надо?

— Вы, кажется, собирались на Чэринг-Кросс-роуд?

— Да, в «Феникс».

— Могу я попросить вас об одолжении?

— Каком?

— Зайдите в книжный магазин и купите мне какую-нибудь историю Англии для взрослых. И еще, если удастся, «Жизнь Ричарда III».

— Конечно, о чем речь.

У двери Уильямс столкнулся с Амазонкой и застыл, пораженный зрелищем великанши в сестринской форме. В конце концов, едва слышно пробормотав «здравствуйте», он бросил вопросительный взгляд на Гранта и исчез в коридоре.

Амазонка сообщила, что должна идти к номеру четвертому купать его в ванне, но сначала ей непременно нужно убедиться в том, что он осознал…

— Что осознал?

— Каким благородным был король Ричард Львиное Сердце.

— Я еще не дошел до Ричарда I, но номер четвертый может подождать, пока вы мне расскажете все, что знаете о Ричарде III.

— Ах, бедные овечки! — вздохнула Амазонка, и ее большие коровьи глаза наполнились слезами.

— Кто?

— Прелестные маленькие мальчики. Мне в детстве иногда снилось, будто я сплю, а кто-то входит в комнату и накрывает мне лицо подушкой.

— Их задушили?

— Ну конечно. А вы разве не знали? Сэр Джеймс Тиррел приехал в Лондон, когда весь двор был в Варвике, и приказал Дайтону и Форресту их убить, а потом их закопали под лестницей и положили сверху много камней.

— Но об этом ничего не говорится в книгах, которые вы мне дали.

— Правильно, ведь это школьные учебники. В них никогда нет ничего интересного.

— Тогда позвольте вас спросить, откуда вы взяли милую историю о Тирреле?

— Это правда, — обиделась Амазонка. — Об этом есть у сэра Томаса Мора. А сэр Томас Мор был самым честным человеком во всей истории Англии.

— Согласен. С моей стороны было бы невежливо спорить с сэром Томасом Мором.

— Ну ладно. Об этом рассказывает сэр Томас Мор, а он жил в то время и был знаком со всеми.

— С Дайтоном и Форрестом?

— Ну конечно же нет. С Ричардом и бедняжкой королевой.

— С королевой? Женой Ричарда?

— Ну да!

— А почему «бедняжкой»?

— Все из-за него. Говорят, он ее отравил, потому что хотел жениться на своей племяннице.

— Зачем?

— Потому что она была настоящей наследницей.

— А, понятно. Он избавился от племянников, а потом хотел жениться на своей племяннице.

— Он же не мог жениться на них.

— Да уж такое, думаю, даже Ричарду III не приходило в голову.

— Вот он и решил жениться на Елизавете, чтобы чувствовать себя безопаснее на троне. Она потом вышла замуж за другого короля. Мне всегда нравилось, что в Елизавете немножко крови Плантагенетов. Я не в восторге от Тюдоров. Мне пора. Еще придет начальница, а номер четвертый не помыт.

— Наступит конец света.

— Нет, мой, — выходя из палаты, ответила Амазонка.

Грант снова взялся за книгу и попытался прояснить для себя события, происходившие во время войны Роз. Бесполезно. Армии слонялись по всей Англии. Йорки и Ланкастеры, как в сумасшедшем калейдоскопе, сменяли друг друга в качестве победителей, и даже делать попытку как-нибудь разобраться в этом было безнадежно.

Грант понял одно: беда заключалась не в самих стычках, а в том, что семена их были посеяны столетием раньше, когда был свергнут с престола Ричард II. Грант еще в юности четыре раза ходил смотреть «Ричарда Бордоского» в Новом театре и все помнил. Три поколения незаконно занявших престол Ланкастеров правили Англией: Генрих, преемник Ричарда, — несчастливо, но довольно благоразумно; шекспировский принц Гарри, мечтая о славе, сражался при Азенкуре. И, наконец, его слабоумный сын. Неудивительно, что народ вновь захотел законной власти, наблюдая, как глупцы, посланные Генрихом VI во Францию, проигрывают там сражение за сражением, тогда как сам Генрих лелеет мысль об основании Итона и умоляет придворных дам уменьшить декольте.

Все Ланкастеры оказались фанатиками, что особенно резко бросалось в глаза после довольно либерального правления Ричарда II, защитника идеи: «Живи и давай жить другим». Три правителя сменили друг друга, но все так же горели костры, на которых сжигали еретиков. Что ж тут удивительного, что в народе возникло недовольство?

Оно усилилось с тех пор, как люди увидели герцога Йоркского, талантливого, разумного, терпимого, законного наследника Ричарда II. Может, никому особо и не хотелось, чтобы Йорк сверг простоватого Генриха, но уставшему народу нужно было, чтобы Йорк взял в свои руки правление страной и покончил с неразберихой.

Йорк попытался это сделать и погиб в сражении, а его семья потом много лет провела в изгнании.

Однако, когда волнения поутихли, на троне Англии оказался его сын, который сражался вместе с ним, и потекла простая, мирная жизнь под властью молодого, светловолосого, очень красивого и распутного, что не мешало ему быть проницательным, Эдуарда IV.

Вот и все, что Грант узнал о войне Алой и Белой розы.

Оторвавшись от книги, он увидел прямо перед собой старшую сестру.

— Я стучала, — сказала она, — но вы были так поглощены чтением…

Она стояла неподвижно, стройная, отрешенная от всего, что было за пределами больницы, не менее элегантная, чем Марта, но с единственным украшением — серебряным значком медицинской школы, которую она закончила. Грант смотрел на нее и пытался представить, кому еще присуще столь же непоколебимое достоинство и самообладание, которыми отличаются старшие сестры больших больниц.

— Зачитался историей, — заговорил Грант. — Поздновато, конечно.

— Великолепный выбор, — вдруг сказала она. — Помогает установить перспективу. — Грант понял, что портрет ей знаком. — Вы за Йорков или Ланкастеров?

— Вы знаете, кто это?

— О да. Когда я была еще стажером, часто заходила в Национальную галерею. Денег получала мало, ноги болели ужасно, а там было тепло, спокойно и много скамеек. — Она грустно улыбнулась своим воспоминаниям. — Я любила там бывать, потому что портреты давали мне такое же ощущение перспективы, как хорошие исторические книги. Знаменитости. Они всю жизнь к чему-то стремились, а теперь от них остались лишь имена. Холст и краски. Насмотрелась я тогда на портреты. — Она взглянула на фотографию. — Несчастный человек, — неожиданно сказала она.

— Хирург считает, что в детстве он болел полиомиелитом.

— Полиомиелитом? — Она задумалась. — Может быть. Не знаю. Он мне всегда казался ужасно несчастным. У него самое грустное лицо изо всех, какие я когда-либо видела.

— Как вы думаете, художник рисовал его уже после убийства?

— Конечно. Он не принадлежит к тому типу людей, которым хоть что-то дается легко. Он не такой. Наверное, он знал, как… омерзительно его преступление.

— По-вашему, он был не в ладу со своей совестью?

— Это вы хорошо сказали. Да Он из тех людей, которые сначала чего-то очень хотят, а потом обнаруживают, что заплатили слишком дорого.

— Вы не считаете его законченным негодяем?

— Нет. Нет. Негодяи не мучаются, а он… Несколько минут они молчали и смотрели на портрет.

— Знаете, наверно, это было похоже на возмездие. Смерть сына, потом жены. Он остался совсем один. Словно Бог его покарал.

— Он тосковал по жене?

— Они были родственниками и дружили с детства. Не знаю, любил он ее или нет, но они были друзьями. Редкая удача, особенно для сильных мира сего. Однако мне пора. Я хотела вас спросить, как вы себя чувствуете, но сейчас мой вопрос уже не имеет смысла. Не отвечайте. Очень хорошо, что вас занимает человек, которого уже четыреста лет нет на свете.

Вроде бы она только что стояла здесь, едва заметно улыбаясь, как бы даже сама себе, — и вот она уже возле двери. Эта женщина владела даром успокаивать душу. Как монахиня. Или королева.

4

После ленча прибежал запыхавшийся Уильямс с двумя толстыми книгами.

— Вы могли бы оставить их швейцару, — сказал Грант. — Я вовсе не предполагал, что вы потащите их наверх.

— Мне надо было предупредить вас, что я успел зайти только в один магазин, зато в самый большой, и купил вот это. — Он положил на тумбочку, стараясь казаться равнодушным, том в строгом зеленовато-сером переплете. — Они сказали, что это лучшее, что есть у них, и в других магазинах я все равно ничего не найду. Отдельной истории Ричарда III у них не было, зато они дали мне вот это.

«Это» оказалось книгой в веселенькой обложке с военными аксессуарами и называлось «Рейбийская Роза».

— Кто это?

— Его мать, по-моему. То есть Роза. Все, я бегу. Еще пять минут, и начальство спустит с меня шкуру. Извините, если что не так. Я посмотрю, может, найдется что-нибудь получше, и еще загляну к ним.

Грант был растроган чуть не до слез.

Сержант не успел дойти до конца коридора, а Грант, открыв «лучшую» историю Англии, уже выяснил, что эта так называемая «официальная» история, в сущности, умелая компиляция с неплохими иллюстрациями. Рисунок из Луттремитского псалтыря украшал главу о сельском хозяйстве четырнадцатого столетия. Глава о Великом пожаре была поделена пополам картой Лондона. Зато короли и королевы упоминались редко и вскользь. «История» Тэннера была сосредоточена на социальном прогрессе и политической эволюции. В ней можно было прочитать о черной оспе, введении книгопечатания, появлении пороха, создании торговой гильдии, но о королях и их родственниках мистер Тэннер вспоминал в случаях крайней необходимости. Такая необходимость возникла, например, в связи с введением книгопечатания.

К будущему лорду-мэру Лондона из южного Кента явился некто по имени Кэкстон и представился учеником торговца мануфактурой. Потом этот Кэкстон с деньгами, доставшимися ему по наследству от хозяина, двинулся в Брюгге. А в один августовский день два юных английских изгнанника стояли под проливным дождем на берегу моря в Нидерландах, и, какое совпадение, на помощь им пришел удачливый торговец из южного Кента. Изгнанниками были Эдуард IV и его брат Ричард. Когда же колесо истории повернулось и Эдуард возвратился в Англию, с ним прибыл Кэкстон, который напечатал для него — впервые в Англии — книги, написанные родственником короля.

Грант переворачивал страницы и не уставал удивляться убожеству информации об отдельных людях. Давным-давно читатели газет уяснили, что беды человечества не имеют ничего общего с горем одного человека. При известии о массовом разорении холодок ужаса может пробежать по позвоночнику, но сердце останется спокойным. В Китае погибла тысяча человек — это новость, ребенок утонул в пруду — это трагедия. Поэтому, наверное, историческое исследование мистера Тэннера, будучи превосходно выполненным, оставляло читателя равнодушным. Правда, временами повествование обретало эмоциональность. Например, там, где он писал о Пастонсах, у которых была привычка записывать все вперемежку: впечатления об исторических событиях, заказы на масло для салата, замечания об учебе Климента в Кембридже. Так вот, между двумя хозяйственными записями нашлась фраза о том, что в их доме в Лондоне жили два маленьких мальчика из клана Йорков, Георг и Ричард, и к ним каждый день приезжал повидаться их брат Эдуард.

Интересно, подумал Грант, отложив книгу и уставив взгляд в потолок, интересно, а ведь до Эдуарда IV и Ричарда III ни один из королей не имел в прошлом такой «некоролевской» жизни. И после них — разве лишь Карл II. Но Карл, даже в бедности и изгнании, для всех оставался королевским сыном, а маленькие мальчики, жившие в доме Пастонсов, были просто детьми из клана Йорков, которые и в лучшие времена вряд ли кого интересовали, а когда делалась запись, они уже не имели ни своего дома, ни надежд на будущее.

Грант взял «Историю» Амазонки посмотреть, что делал в Лондоне Эдуард. Оказалось, он собирал армию. «Лондон всегда поддерживал Йорков, и горожане с энтузиазмом становились под знамя юного Эдуарда», — гласила «История».

Не тогда ли, подумалось Гранту, родилась редкостная преданность Ричарда старшему брату, ничем не омраченная на протяжении почти всей жизни, которую и исторические книги не только не отрицают, но даже подчеркивают, выводя из нее следующую мораль: «Вплоть до самой смерти брата Ричард был ему преданным товарищем, несмотря ни на какие превратности судьбы, но потом искушение короной оказалось слишком велико». В другой книжке Амазонки об этом говорилось уже без всякого стеснения: «Он был хорошим братом Эдуарду, но когда понял, что сам может стать королем, не осилил своей жадности и его сердце окаменело».

Грант искоса глянул на портрет и решил, что автора занесло куда-то не туда. Если сердце Ричарда и стало каменным, случилось это все же не от жадности. Или историк имел в виду власть? Тогда возможно. Возможно.

Однако Ричард и так обладал властью, о какой только может мечтать смертный. Брат короля. Богат. Неужели желание подняться еще на одну ступеньку оказалось столь сильным, что он решился на убийство племянников?

Что-то не сходится.

Грант все еще никак не мог отделаться от сомнений, когда в палату вошла миссис Тинкер. Она принесла чистую пижаму и ежедневную сводку газетных новостей. В газетах миссис Тинкер читала только репортажи об убийствах. Тут она вчитывалась в каждое слово и даже покупала для себя вечернюю газету, когда возвращалась домой готовить ужин.

Сегодня Грант не сделал ни одной попытки прервать ее неторопливый рассказ об йоркширском убийстве и эксгумации трупа, но ее взгляд упал на нетронутую утреннюю газету, и она смолкла на полуслове.

— Вы неважно себя чувствуете? — озабоченно спросила она.

— Прекрасно, Тинк, прекрасно. А в чем дело?

— Вы не читали газету. Вот так было с моей сестрой, она тоже перестала читать газеты.

— Не беспокойтесь, Тинк, все в порядке. Видите, у меня даже настроение изменилось. А о газете я забыл, потому что читал исторические книги. Вы что-нибудь слышали о принцах в Тауэре?

— Все что-нибудь слышали о принцах в Тауэре.

— И вы знаете, отчего они умерли?

— Конечно, знаю. Когда они спали, он положил им на головы подушку.

— Да кто же?

— Их дядя. Злодей. Ричард III. Когда болеешь, не стоит читать о таких вещах. Лучше возьмите что-нибудь повеселее.

— Вы не очень спешите, Тинк? Не могли бы вы зайти на Сент-Мартин-лейн?

— О, у меня есть время. Это к мисс Халлард? Но ее не будет там до шести.

— Я знаю. Вам надо только оставить ей записку. Грант взял блокнот, ручку и написал: «Из любви к бездельнику отыщите «Историю Ричарда III» Томаса Мора». После этого он оторвал листок, сложил его и адресовал: «Мисс Марте Халлард».

— Оставьте его старому Сэкстону. Он сидит у служебного входа и сам ей отдаст.

— Если уж я войду в служебную дверь, то почему бы мне не посидеть в зрительном зале, — то ли размышляя, то ли утверждая, произнесла миссис Тинкер. — Сейчас мы его спрячем, чтобы не улетел.

Она опустила листок в дешевую потертую сумку, которая была так же неотделима от нее, как любимая шляпка. Каждый год на Рождество Грант дарил ей новую сумку, и все они были далеко не худшими произведениями английского кожевенного искусства как по замыслу, так и по исполнению. Даже Марта взяла бы любую из них, собираясь на ленч в «Благ». Однако сумка бесследно исчезала в тот же день, а так как миссис Тинкер считала ломбард еще более неприличным местом, чем тюрьма, Грант не мог заподозрить, что она закладывает его подарки. Следовательно, все они лежат где-нибудь на дальней полке, завернутые в магазинную бумагу. Возможно, миссис Тинкер изредка доставала их, чтобы кому-нибудь показать или самой полюбоваться, и, наверное, сознание, что они у нее есть, радовало ее не меньше, чем некоторых радует мысль о деньгах, сбереженных на похороны. В следующий раз Грант был твердо намерен открыть потрепанную сумку миссис Тинкер, неизменное вместилище a tout faire 2), и положить некую сумму в отделение для денег. Она, конечно же, растратит ее всю на мелочи, на что-нибудь совершенно ненужное, так что даже сама не будет знать, на что ушли деньги, но, может быть, горсточка маленьких радостей, подобно блесткам, украшающим будничную жизнь, стоит большего, чем умозрительное удовлетворение от владения замечательными вещами, запрятанными на дальнюю полку.

Миссис Тинкер ушла, скрип ее туфель и корсета затих за дверью. Грант вернулся к мистеру Тэннеру, чтобы обогатить свой мозг за его счет, однако это оказалось делом нелегким. Ни по своей природе, ни по профессии Грант не был склонен интересоваться человечеством в целом. Объектом его интереса был неизменно индивидуум. Он продирался сквозь приводимую мистером Тэннером статистику и мечтал о короле на дубовом троне, или о метле, привязанной к мачте, или о шотландце, вцепившемся в чужое стремя во время битвы. 3) По крайней мере, теперь он знал наверняка, что англичане в пятнадцатом веке пили воду только в наказание. Английский труженик времен Ричарда III, по-видимому, был предметом восхищения для всего континента, о чем рассказал французский источник 4), частично процитированный мистером Тэннером:

«Король Франции никому не разрешает есть соль, помимо той, что куплена у него самого и по его цене. Его войско ничего не платит населению, да еще варварски грабит его. Все виноделы отдают королю четвертую часть своего дохода. Все города ежегодно выплачивают королю огромные суммы на содержание его армии. Крестьяне живут в нищете и задавлены непосильным трудом. У них нет шерстяной одежды, и они носят короткие холщовые рубахи до колен. Обуви у них тоже нет. Женщины ходят босые. Они не едят мяса и лишь иногда кладут в суп свиной жир. Мелкопоместное дворянство живет ненамного лучше. Если против кого-нибудь выдвигают обвинение, то допрос ведется без свидетелей, а приговор почти всегда предрешен заранее.

В Англии все не так. Никто не смеет войти в чужой дом без позволения хозяина. Король не имеет права вводить налоги, менять или придумывать законы. Англичане пьют воду только в наказание за что-нибудь и едят мясо и рыбу. Одеты они в добротное шерстяное платье, и в домах у них всего вдоволь. Если англичанина подозревают в злоумышлении, то его дело рассматривается в суде».

Грант думал о том, что если нет денег, а очень хочется поехать и узнать, как там Лиззи с первенцем, то, наверное, лучше осознавать, что в каждом богобоязненном доме найдется приют и кусок хлеба, чем искать деньги на проезд. Зеленая Англия, с которой он уснул накануне, многое могла бы рассказать об этом.

Он листал страницы, посвященные пятнадцатому веку, в поисках людей, удивительные судьбы которых могли бы осветить для него эпоху подобно лучам театрального прожектора, освещающего сцену. К сожалению, Тэннер больше интересовался общей картиной. Но он упомянул, что парламент Ричарда III был самым либеральным и прогрессивным из всех известных, и очень сожалел, что преступления этого короля вошли в противоречие с его очевидным стремлением к всеобщему благоденствию. Вот, в сущности, и все, что мистер Тэннер пожелал сказать о Ричарде III. За исключением Пастонсов, чьи записи, не подвергшись искажению, одолели века, другим людям не нашлось места в книге Тэннера.

Грант позволил сему сочинению соскользнуть с его груди и долго шарил по одеялу, пока под руку не попалась «Рейбийская роза».

5

Это был роман, но, по крайней мере, не такой тяжелый, как «История конституционной Англии» Тэннера. Почти исторический роман, в котором немножко истории и много разговоров. Короче, Ивлин Пейн-Эллис, кто бы ни скрывался за этим именем, написала историческую биографию, расцветив ее своим воображением, снабдив портретами и генеалогическим древом, однако ни в коей мере не претендуя на то, что Грант и его кузина Лора называли «истиной в последней инстанции». Никаких «с точки зрения леди», «тем не менее», «нам кажется». Это была честная книжка с правильно поставленным освещением событий.

Да и само освещение, не в пример «Истории» Тэннера, было гораздо ярче.

Гораздо ярче.

Грант давно знал, если нет возможности познакомиться с интересующим человеком, лучший способ узнать его — повидаться с его матерью.

Итак, пока Марта не осчастливит его трудом святого Томаса Мора, он побеседует с Сисели Невилл, герцогиней Йоркской.

Первым делом Грант изучил генеалогическое древо и пришел к выводу, что оба Йорка, Эдуард и Ричард, не только, в отличие от других королей, узнали на себе, как живется простым людям, но, к тому же, были истинными англичанами. Он был изумлен, когда поглядел на их родичей. Невилл, Фитцаллан, Перси, Холанд, Мортимер, Клиффорд, Одли, не говоря уже о Плантагенетах. Королева Елизавета (для которой, как известно, это составляло предмет гордости) была в полном смысле слова англичанкой, если не считать небольшой примеси валлийской крови. Однако монархи, сидевшие на троне в Англии, были полуфранцузами, полуиспанцами, полудатчанами, полуголландцами, полупортугальцами, и только Эдуард IV и Ричард III были настоящими англичанами.

Оба были безукоризненного происхождения как с материнской, так и с отцовской стороны. Дедушка Сисели Невилл — Джон Гонтский был третьим сыном Эдуарда III и первым Ланкастером. Значит, трое из пяти сыновей Эдуарда III были предками двух братьев Йорков.

«Принадлежать к роду Невиллов, — писала мисс Пейн-Эллис, — значило занимать высокое положение, ибо это был род богатых землевладельцев. Принадлежать к роду Невиллов почти наверняка значило быть красивым, поскольку все в этом роду были хороши собой. Принадлежать к роду Невиллов значило быть личностью, поскольку личное достоинство и сила духа ценились в этом роду превыше всего. Если же мы соединим три названные качества, то нам явится совершенство — Сисели Невилл, единственная роза Севера, расцветшая задолго до того, как Северу пришлось выбирать между белыми и алыми розами».

Мисс Пейн-Эллис утверждала, что Ричард Плантагенет, герцог Йоркский, женился на Сисели Невилл по любви. Грант отнесся к этому скептически, но чем больше он узнавал об их жизни, тем меньше сомнений у него оставалось. Каждый год Сисели рожала по ребенку. В пятнадцатом веке это скорее служило подтверждением ее хорошего здоровья, нежели любви к обаятельному Ричарду. Однако если по обычаю жена сидела дома и стерегла кладовые, Сисели Невилл всегда была рядом с мужем — и дома, и в дальнем походе, что говорит об удовольствии, которое они находили в обществе друг друга. Их первая дочь Анна родилась в Фотерингэе, фамильном замке, Генри, умерший в младенчестве, — в Хэтфилде, Эдуард — в Руане, где герцог был по делам службы, Эдмунд и Елизавета — также в Руане, Маргарита — в Фотерингэе, Джон, умерший в младенчестве, — в Нете, в Уэльсе, Георг — в Дублине (не это ли стало причиной почти ирландского упрямства Георга), Ричард — в Фотерингэе.

Сисели Невилл не ждала мужа и повелителя в фамильном замке, а всю жизнь сопровождала его, куда бы он ни ехал, и это было серьезным аргументом в защиту теории мисс Пейн-Эллис. Да, такой брак можно назвать счастливым.

Вероятно, укоренившаяся в семье преданность друг другу сказалась и в ежедневных визитах Эдуарда к младшим братьям, когда они жили в доме Пастонса. Даже перед лицом беды семья оставалась сплоченной.

Грант понял это, неожиданно наткнувшись на письмо Эдуарда и Эдмунда, адресованное их отцу. Мальчики жили, получая необходимое образование, в замке Ладлоу, и в пасхальную субботу, когда гонец отправлялся к отцу, они крепко нажаловались на учителя. Они умоляли отца выслушать гонца, который все знает об их притеснителе. Свои жалобы, как ни горьки они были, мальчики завершили общепринятыми выражениями преданности, которые прерывались благодарным сообщением о получении новой одежды и сожалением о неимении давно просимого требника.

Добросовестная мисс Пейн-Эллис сделала ссылку на одну из рукописей, и Грант стал медленнее листать книгу в надежде найти что-нибудь еще. Для полицейского факты — хлеб насущный.

Он ничего не нашел, однако наткнулся на сценку, не оставившую его равнодушным.

«Герцогиня вышла на крыльцо лондонского дома, освещенного нещедрым декабрьским солнцем, чтобы попрощаться с мужем, братом и сыном. Дирк и племянники вывели лошадей, и испуганные голуби и воробьи разлетелись кто куда. Сисели смотрела на мужа, как всегда неторопливого, спокойного, и думала, что по выражению его лица никак не скажешь, что он собирается на войну, а не в свой замок считать баранов. Возле него Солсбери, ее брат, вот уж у кого темперамент, настоящий Невилл, верит только в случай. Она грустно улыбнулась, беспокойно было у нее на сердце из-за сына, семнадцатилетнего Эдмунда. По-мальчишески худой, легко ранимый, ни разу не видевший настоящего сражения, он не мог устоять на месте от возбуждения. Она хотела сказать мужу: «Береги Эдмунда». И не сказала. Муж не поймет, и Эдмунд, не дай Бог, услышит. Эдуард всего на год старше, а уже командует на границе с Уэльсом, значит, и ему, Эдмунду, нечего сидеть дома.

Сисели оглянулась на младших детей, плотных белокурых Маргариту и Георга и темнобрового, темноволосого, словно подмененного эльфами Ричарда, стоявшего, по обыкновению, чуть-чуть позади старших. Четырнадцатилетняя Маргарита, добродушная, с растрепанными волосами, плакала. Георг умирал от зависти и злился, что ему одиннадцать и он еще не дорос участвовать на равных с братьями в военных походах. Внешнее спокойствие маленького Ричарда могло обмануть кого угодно, но только не мать, она знала, что он дрожит всем телом, как барабан в руках музыканта.

Три воина под легкий стук подков и перезвон амуниции повели лошадей со двора на дорогу, где их уже ждали слуги, и дети все разом закричали, запрыгали, замахали руками.

Сисели не в первый раз провожала мужчин на битву, но сейчас она чувствовала непонятную тяжесть в груди. Она изо всех сил старалась сохранить спокойствие, но в голове, не, переставая, звучал вопрос: «Кто? Кто? Кто?»

Она просто не могла представить, что не вернутся все трое. Что ей больше не суждено увидеть ни одного из них.

Меньше чем через год голова ее мужа, украшенная бумажной короной, будет выставлена для обозрения над воротами Йорка вместе с головами ее брата и ее сына».

Да, вероятно, здесь все выдумано, но как выразителен портрет Ричарда, «темнобрового, темноволосого, словно подмененного эльфами».

Грант стал отыскивать в книге любое упоминание о Ричарде, но мисс Пейн-Эллис, по-видимому, не очень интересовалась им, последним ребенком в семье. Ей куда больше нравился великолепный Эдуард, первенец, который вместе с кузеном из рода Невиллов — Варвиком, сыном Солсбери, — выиграл битву у Таутона. Когда еще не зажила память о жестокости Ланкастеров, он доказал свою терпимость к поверженным врагам, которой не изменит с годами. В Таутоне были пощажены все, кто просил о пощаде. Эдуарда короновали в Вестминстерском аббатстве. Два маленьких мальчика, вернувшиеся из Утрехта, стали герцогом Кларенсом и герцогом Глостером. С великими почестями похоронил Эдуард своего отца и Эдмунда в Фотерингэе, и именно Ричард сопровождал печальную процессию из Йоркшира в Нортгемптоншир в течение пяти солнечных июльских дней. Почти шесть лет прошло с того памятного дня, когда он стоял с матерью, Маргарет и Георгом на ступенях лондонского замка, провожая в путь отца и Эдмунда.

Мисс Пейн-Эллис вспомнила о Ричарде нескоро — через несколько лет после коронования Эдуарда. Вместе со своими кузенами Невиллами он теперь жил и учился в Миддлхеме в Йоркшире.

«Когда Ричард, оставив позади слепящее солнце и пронизывающий ветер Венслидейла, въехал под сень замка, все здесь показалось ему чужим. Возбужденно переговаривалась у ворот стража, умолкнувшая при его появлении. Во дворе тоже необычно тихо. Скоро ужин, и все обитатели Миддлхема, должно быть, соберутся тут. Вот и он приехал с соколиной охоты. Странная тишина. Еще более странное безлюдье. Ричард завел лошадь в конюшню, но и там никого не оказалось. Он расседлал ее и только тут обратил внимание на загнанного гнедого жеребца в соседнем стойле, который не принадлежал Миддлхему и от усталости не мог даже есть. Ричард вытер мокрую спину своей лошади, укрыл ее попоной, принес сена и свежей воды, не переставая удивляться странному жеребцу и жутковатой тишине. Возле двери в большую залу он остановился, услыхав голоса и не зная, стоит ли ему туда идти, не почистившись и не переодевшись. Пока он так раздумывал, наверху кто-то появился.

Ричард поднял голову и увидел кузину Анну, свесившую вниз две толстые, как канаты, белокурые косы.

— Ричард, — спросила она шепотом, — ты уже слышал?

— Что слышал?

Она подошла к нему, взяла его за руку и потащила за собой в классную комнату, устроенную под самой крышей замка.

— Что, что случилось? — не желая идти с нею, опять и опять спрашивал Ричард. — Ну что? Почему ты не говоришь?

Она все-таки привела его в классную комнату и закрыла дверь.

— Эдуард!

— Эдуард? Он заболел?

— Нет, новый скандал!

— Фу ты! — мгновенно успокаиваясь, выдохнул Ричард. Эдуард никак не мог без скандалов. — Ну, что там еще? Очередная любовница?

— Хуже! Хуже не придумаешь! Он женился.

— Женился? — переспросил Ричард почти спокойно, так это было неправдоподобно. — Не может быть.

— Может. Час назад нам сообщили из Лондона.

— Он не мог жениться, — продолжал настаивать Ричард. — Для короля женитьба дело долгое. Переговоры, соглашения. Не обходится даже без парламента. Почему ты думаешь, что он женился?

— Я не думаю, а знаю, — ответила Анна, раздраженная ею непонятливостью. — Они все там с ума сходят в большом зале.

— Анна! Ты подслушивала?!

— Ах, только без нравоучений, пожалуйста. Мне не надо было очень напрягаться, на том берегу и то, наверное, слышно. Он женился на леди Грей.

— На какой леди Грей? Из Гроуби?

— Да.

— У нее же двое детей, и она совсем старая.

— Всего на пять лет старше. И она очень красивая. Все так говорят.

— Когда это произошло?

— Уже пять месяцев. Они обвенчались тайно в Нортгемптоншире.

— Он ведь собирался жениться на сестре короля Франции.

— Вот. — В голосе Анны Ричарду послышалась сварливая нота. — Мой отец тоже так говорит.

— Да… Трудно ему будет. После всех переговоров…

— Гонец из Лондона сказал, что он в истерике. Чувствует себя дураком. У нее куча родственников, и он их всех ненавидит.

— Он, верно, рехнулся. — Ричард обожал Эдуарда и никогда не сомневался в его правоте. Но эта непоправимая, непростительная глупость говорила о том, что его брат лишился разума. — А как же мама? — Он вспомнил, как стойко выслушала его мать вести о смерти отца и Эдмунда и о близости войска Ланкастеров. Она не плакала, не жалела себя, спокойно отправила их с Георгом в Утрехт, как будто дело шло всего-навсего о поездке в школу. Она могла больше никогда их не увидеть, но заставила себя спокойно, с разумной практичностью заняться сборами. Как она перенесет еще один удар? — Какая глупость! Это же конец.

— Бедная тетя Сисели, — с нежностью произнесла Анна. — Так чудовищно поступить со всеми! Ужасно!

Однако для Ричарда Эдуард все еще оставался непогрешимым. Если Эдуард ошибся, сделал что-то не так, значит, заболел или его околдовали. Ричард был верен брату душой и телом.

Прошло много лет, но все принимающая верность Ричарда осталась неизменной».

Мисс Пейн-Эллис писала о горе Сисели, о ее попытках примирить пристыженного, но счастливого Эдуарда со взбешенным Варвиком, ее племянником. Много слов посвятила она добродетельной прелестнице с золотыми волосами, преуспевшей в том, в чем потерпели неудачу более услужливые красавицы, ее воцарению в Рединг-эбби — к трону ее вел недовольный Варвик, не преминувший оценить многочисленность родни новобрачной, пришедшей поглядеть, как их родственница Елизавета усаживается на королевский трон.

Еще раз Ричард появился в Линне без гроша в кармане, а тут как раз откуда ни возьмись голландское судно, на котором они с Эдуардом и Гастингсом, другом Эдуарда, а также несколькими слугами удрали из города, оплатив проезд плащом Эдуарда на меховой подкладке.

«Варвик в конце концов решил, что не в силах выносить Вудвиллов. Он помог Эдуарду взойти на трон Англии и теперь решил помочь ему сойти с него. Его поддержали все Невиллы и, что почти невероятно, брат короля Георг. Наверняка кто-то подсказал ему, что выгоднее жениться на Изабелле, дочери Варвика, и стать наследником половины всех земель Монтегью, Невиллов и Бичампов, чем оставаться преданным брату. Через одиннадцать дней Варвик стал хозяином изумленной Англии, а Эдуард и Ричард месили октябрьскую грязь между Алкмааром и Гаагой.

С этого момента Ричард оттеснен на второй план. Он с Маргаритой оказывается в Бургундии, с той самой «растрепанной» Маргаритой, которая вместе с ним провожала отца, а теперь была герцогиней Бургундской. Добрую, славную Маргариту печалило и пугало (потом многие будут печалиться и пугаться) непонятное поведение Георга, и она — в который раз! — принялась собирать деньги для своих обожаемых братьев».

Увлечение мисс Пейн-Эллис несравненным Эдуардом все же не позволило ей не обратить внимание на то, что корабли, нанятые на деньги Маргариты, снаряжал Ричард, которому в ту пору не было еще восемнадцати лет. Когда же Эдуард, сопровождаемый горсткой людей, уже не в первый раз был настигнут воинами Георга, не кто иной, как Ричард, отправился к нему и именем Маргариты уговорил пропустить их в Лондон.

Впрочем, подумал Грант, вряд ли это было так уж трудно. Георга можно было уговорить на что угодно. Таким он уродился.

6

Грант еще не успел как следует насладиться «Рейбийской Розой», как ему доставили пакет от Марты с достойнейшим из достойных развлечений, ибо именно так определял историю причисленный к лику святых сэр Томас Мор.

К книге была приложена записка. Знакомый Гранту размашистый почерк.

«К сожалению, сама зайти не могу, очень занята. Кажется, М. М. сдается, и я получу роль леди Блессингтон. В магазинах Томаса Мора нет. Я пошла в библиотеку. Не понимаю, почему никто не пользуется библиотеками. Наверное, думают, что там книги рваные и грязные. Эта чистая и почти новая. Ее дали ровно на четырнадцать дней. Звучит похоже: «Присуждается к…» Хочется верить, что Горбуну удалось притупить иголки. До скорого. Марта».

Книга действительно была «почти новой», но не новой. Гранту сразу не понравился шрифт, а солидные параграфы едва не испугали. Но он пересилил себя и отважно приступил к штурму первоисточника «по делу Ричарда III».

Опомнился он примерно через час, ощущая странную неловкость, и причиной тому были не новые факты, а неожиданное для Гранта изложение событий.

«Он плохо спал по ночам, долго не засыпал, все время что-то обдумывая, но, бесконечно утомленный заботами, изредка все же забывался дремой. Не знающее покоя сердце то замирало, то бешено стучало в висках, то, мешая дышать, подкатывало к горлу, и тогда у него в голове возникали страшные картины самых гнусных его преступлений».

Все правильно. Но стоило Гранту прочитать, что Томас Мор «узнал сие от постельничего», как на него повеяло запахом сплетни. Самодовольный комментатор, сам того не ведая, заронил в сердце Гранта пока еще слабую симпатию к истерзанному ночными кошмарами человеку. Убийца будто бы возвысился над тем, кто решился писать о нем.

А такого быть не должно.

В самом деле, удивительно. Ну какая неправда может быть в сочинении Томаса Мора, уже четыре столетия почитаемого за свою честность?

Ричард, чей образ воссоздал Томас Мор, был как раз таким, вспомнил Грант, каким он представлялся старшей сестре — человеком с истощенной нервной системой, одинаково способным на великое зло и великое страдание. «Он не знал покоя и тогда, когда чувствовал себя в безопасности. У него были бегающие глаза, одежда монарха прикрывала доспехи воина, из рук он не выпускал кинжал, а выражение лица и любое движение тела выдавали в нем человека, постоянно ждущего нападения».

Потом Грант отыскал драматическую, если не сказать историческую, сцену, которую помнил еще со школы и которую наверняка знают все. Речь о совете в Тауэре, когда Ричард впервые заявил о своих притязаниях на корону. Он вдруг спросил Гастингса, что грозит человеку, замыслившему убийство лорда-протектора. А потом, словно лишившись рассудка, заявляет, что жена Эдуарда и его любовница (Джейн Шор) заколдовали ему руку. В ярости он ударил кулаком по столу, а на самом деле подал сигнал своим вооруженным помощникам, которые ворвались в зал и арестовали лорда Гастингса, лорда Стэнли и Джона Мортона, епископа Илийского. Гастингса выволокли во двор и отрубили ему голову на первой попавшейся колоде, едва дав время исповедаться случайно оказавшемуся поблизости священнику.

Несомненно, это портрет человека, который сначала действует, побуждаемый яростью, страхом, местью, а потом глубоко раскаивается.

Однако Томас Мор не отрицает, что Ричард был способен и на продуманные поступки. Например, это он настоял, чтобы двадцать второго июня в соборе Святого Павла состоялась служба, в которой участвовал преподобный Шоу, брат лорда-мэра, и произнес следующее: «Случайный побег не имеет корня». Это объясняют так: Эдуард и Георг рождены герцогиней Йоркской от неизвестного отца, тогда как Ричард — единственный законный сын герцога и герцогини Йоркских.

Это показалось Гранту столь неправдоподобным, столь абсурдным, что он перечитывал это место еще и еще раз. Нет, все правильно. Желая извлечь выгоду, Ричард выставил на позор свою мать.

Так утверждает Томас Мор. А кому же еще верить, как не Томасу Мору? У кого еще учиться строить наиболее правдоподобную версию, как не у Томаса Мора, лорда-канцлера Англии?

Мать Ричарда, по словам того же Томаса Мора, очень горевала из-за клеветы, обрушенной на нее сыном. Что ж, понятно, подумал Грант.

А вот богослова, брата лорда-мэра, замучили угрызения совести, да так, что он «совсем зачах от переживаний, не прошло и недели». Наверное, его хватил удар, подумал Грант. И неудивительно. Какие же нервы нужны, чтобы вот так встать и солгать всему Лондону?

О принцах, заключенных в Тауэре, сэр Томас рассказывал то же, что и Амазонка, правда, в его рассказе было больше мелких подробностей. Ричард намекнул Роберту Брэкенбери, констеблю Тауэра, что было бы совсем неплохо, если бы принцы исчезли, но Брэкенбери не захотел в этом участвовать. Тогда Ричард, совершая поездку по Англии после коронации, остановился в Варвике и оттуда послал в Лондон Тиррела, дав ему разрешение требовать у Брэкенбери любые ключи. В ту же ночь два головореза, конюх Дайтон и тюремщик Форрест, задушили мальчиков…

Пришла Пигалица с обедом и забрала у Гранта книгу. Жуя картофельную запеканку, Грант размышлял о лице человека со скамьи подсудимых. Преданный младший брат — и вдруг такое чудовище.

Когда Пигалица вернулась за тарелкой, Грант спросил ее:

— А вы знаете, что Ричард III был довольно популярен в свое время? Естественно, до того, как стал королем.

Однако ее взгляд не выразил ничего, кроме осуждения.

— Он всегда был змеей, если вас интересует мое мнение. Проныра. Вот он кто. Проныра. Ждал своего часа.

«Ждал своего часа», — повторял про себя Грант, пока шаги Пигалицы не стихли вдалеке. Но откуда было ему знать, что его брат умрет в сорок с небольшим? И как он мог предвидеть (даже если вспомнить об их необыкновенной близости в детстве), что дети Георга будут лишены всех прав, в том числе права престолонаследия? Какой смысл ждать своего часа, если нечего ждать? Благонравная красавица с золотыми волосами, несмотря на свой неизлечимый непотизм 5), оказалась замечательной королевой и родила Эдуарду много здоровых детей, в том числе двух мальчиков. Все они, включая Георга с его сыном и дочерью, стояли между Ричардом и троном. Непостижимо. Человек, занятый управлением Северной Англией или кампанией (на редкость успешной) против шотландцев, к тому же еще и проныра!

Но почему же он так изменился, да еще за немыслимо короткий срок?

Грант взял «Рейбийскую Розу» посмотреть, что пишет мисс Пейн-Эллис о страшной метаморфозе, происшедшей с младшим сыном Сисели Невилл. А она слукавила и не довела рассказ до конца. Ей хотелось написать добрую книжку, ведь доведи она ее до логической развязки, получилась бы трагедия. Вот она и закончила ее мажорным аккордом, выпустив в последней главе на сцену Елизавету, старшую дочь Эдуарда, и умолчав о мученической смерти братьев Елизаветы, о поражении и гибели Ричарда.

Мисс Пейн-Эллис завершила «Рейбийскую Розу» описанием дворцового бала, на котором раскрасневшаяся, счастливая Елизавета в новом белом платье и жемчугах танцевала, пока не стерла до дыр свои туфельки, подобно принцессе из волшебной сказки. Были тут Ричард с Анной и маленьким болезненным сыном, приехавшие из Миддлхема. А вот Георга с Изабеллой не было. За несколько лет до этого Изабелла умерла в родах, забытая всеми и не оплаканная Георгом, который спустя некоторое время тоже умер, обретя долгую посмертную славу.

Вся жизнь Георга состояла из невероятных приключений. Родственники, верно, говорили: «Да, хуже не бывает. Даже Георг — и тот такого бы не выдумал». И все-таки каждый раз Георг умудрялся удивить всех. Его шутовские способности граничили с гениальностью.

Вероятно, зерно было посеяно во время его первого отступничества в компании с тестем, когда Варвик сделал Георга наследником безумного короля-марионетки Генриха VI, которого Варвик же водрузил на престол, чтобы позлить кузена Эдуарда. Однако надежде Варвика увидеть дочь королевой и претензиям Георга пришел конец в ту самую ночь, когда Ричард отправился в лагерь Ланкастеров и поговорил с Георгом. И все-таки то первое ощущение собственной значительности не было забыто природным сластеной. В последующие годы все так или иначе были заняты тем, что предотвращали его неожиданные выходки, не говоря уж о последней.

Он был абсолютно уверен, что Изабеллу отравила одна из служанок, а новорожденного сына — другая. Эдуард счел дело достаточно серьезным, чтобы передать его в Лондонский суд, о чем и написал Георгу, который уже успел осудить обеих при помощи местного суда и даже повесить. Эдуард был взбешен этим самоволием, однако Георг заявил, что произошла судебная ошибка. Он еще много раз повторял это во всеуслышание с поистине королевским пафосом.

Потом Георг захотел вновь жениться, и, естественно, на самой богатой невесте в Европе, юной Марии Бургундской, падчерице Маргариты. И Маргарита, добрая душа, уже мечтала, как хорошо будет жить рядом с Георгом, но Эдуард отдал предпочтение Максимилиану Австрийскому, отчего Георг несколько растерялся.

После провала бургундской интриги вся семья ожидала хотя бы временной передышки, ведь Георг владел все-таки половиной земель Невиллов и не нуждался в женитьбе ради денег или продолжения рода. Но Георгом завладела новая идея. Ему захотелось взять в жены Маргариту, сестру Иакова III Шотландского.

Его folie de grandeur 6) привела к тайным, на свой страх и риск, переговорам с иностранными дворами о подтверждении парламентского акта, объявлявшего Георга наследником Генриха VI. Это, конечно же, не могло сойти ему с рук, и он предстал перед парламентом, который на сей раз оказался куда менее сговорчивым.

Сие судилище было замечательно главным образом непристойным скандалом, разгоревшимся между Эдуардом и Георгом. Однако после принятия акта о предании Георга смерти с предварительным лишением его гражданских и имущественных прав все ощутили некоторую растерянность. Одно дело — лишить имущества, и это никого не смущало, ибо все жаждали покоя, совсем другое — казнить.

Шли дни. В конце концов палата общин напомнила о принятом акте, а на другой день было объявлено, что Георг, герцог Кларенс, умер в Тауэре.

В Лондоне шептались: «Утонул в бочке с мальвазией». Этот комментарий горожан по поводу смерти пьяницы вошел в историю и сделал имя ничтожного Георга бессмертным.

Итак, Георга не было в финальной сцене романа мисс Пейн-Эллис. Описывая бал в Вестминстере, главное внимание она уделяет, конечно же, Невилл, но, как ни странно, в качестве бабушки многочисленных внуков. Пусть Георг умер опозоренным собственными аферами, но у него остался сын, юный Варвик, хороший крепкий мальчик, да и на личике десятилетней дочери Георга уже проступает незаурядная красота Невиллов. Милый Эдмунд погиб в семнадцать лет и не оставил потомства, но, словно бы для равновесия, вырос и возмужал хрупкий мальчик, которого она не мечтала поднять, и у него уже есть сын. Ричард перешагнул порог двадцатилетия, но все еще выглядит так, будто в любую минуту может сломаться пополам, хотя на самом деле он тверже верескового корня, и, дай Бог, чтобы его слабенький на вид сынишка вырос таким же жизнерадостным и сильным мужчиной. И наконец, высокий, белокурый Эдуард, красоту которого портит некоторая грубоватость, зато семь его отпрысков взяли себе все лучшее, что есть в обоих родах.

Бабушка с гордостью смотрит в зал. Мать английских королей с уверенностью глядит в будущее. Корона в надежных руках Йорков.

Если бы кто-нибудь сказал ей тогда, что не пройдет и четырех лет, как не станет ни Йорков, ни Плантагенетов, она сочла бы этого человека безумцем или изменником.

Надо отдать должное мисс Пейн-Эллис — она показала, как много Вудвиллов собралось на балу в Вестминстере.

«Сисели обвела взглядом зал и пожалела, что жену ее сына Елизавету Бог наделил слишком добрым сердцем и слишком большой родней. Вудвиллы устроились куда лучше, чем можно было предположить в свое время. Правда, Елизавета — прекрасная жена, но все остальное… Воспитанием мальчиков все-таки, наверно, займется ее старший брат. Пусть Райверс и нувориш, и хвастун, и честолюбец, но он достаточно образован и благовоспитан, чтобы руководить наследниками, пока они будут получать образование в Ладлоу. Что же до остальных — четырех братьев, семи сестер и двух сыновей от первого брака, — то их могло бы быть и меньше на ярмарке женихов и невест.

Минуя взглядом играющих в жмурки детей, Сисели нашла глазами взрослых, которые окружили стол с закусками. Анна Вудвилл вышла замуж за наследника графа Кента. Элеонора Вудвилл — за наследника графа Арундела. Кэтрин Вудвилл — за герцога Букингемского. Джекетт Вудвилл — за лорда Стрэнджа. Мэри Вудвилл — за наследника лорда Герберта. Джон Вудвилл (постыдился бы!) женат на вдове Норфолка, которая вполне могла бы быть его бабушкой. Неплохо время от времени производить вливание свежей крови, такое случалось и раньше, однако нехорошо, если ее много и течет она из одного источника. Так можно дожить и до лихорадки. К тому же никто не знает, как сложатся отношения с другими странами. Сие неумно и прискорбно.

Ничего. Пройдут годы, все уладится. Новая сила, теперь единая, рассеется, успокоится, перестанет быть опасной. Эдуард, несмотря на все свое внешнее благодушие, проницателен и расчетлив и еще долго твердой рукой будет вести свой корабль, как ведет его уже почти двадцать лет. Никто никогда не управлял Англией столь уверенно и в то же время изящно, как ее умный, ленивый и женолюбивый сын.

Пусть ничего не меняется.

Сисели уже хотела встать и присоединиться к спору своих родственников о засахаренных фруктах (никто не должен знать об ее мыслях), но тут из толпы вынырнула раскрасневшаяся и запыхавшаяся Елизавета и опустилась в кресло рядом.

— Нет, эти игры уже не для меня, — сказала она, с трудом переводя дыхание. — Так и платье можно порвать. Бабушка, вам нравится мое платье? Я просила, просила папу, а он говорил, что сойдет еще и то, атласное. Помните, я была в нем, когда мы встречали тетю Маргариту? Ужасно иметь отца, который замечает, что на тебе надето. Он слишком хорошо разбирается в платьях. А вы знаете, дофин в меня влюбился? Папа сердится. A мне нравится. Я даже поставила десять свечек святой Екатерине. Все деньги истратила. Не хочу уезжать из Англии. Хочу жить тут. Бабушка, вы никому не расскажете?

Сисели со смехом покачала головой.

— Старая Анкарет, та, которая предсказывает судьбу, сказала, что я буду королевой Англии. Но я не знаю принца, который бы женился на мне и… Не знаю. — Она немного помолчала, а потом прошептала чуть слышно: — Она сказала «королевой Англии», но мне кажется, она была чуть-чуть навеселе. Я знаю, она любит вино».

Со стороны мисс Пейн-Эллис нечестно и даже безвкусно намекать таким образом на будущее Елизаветы, которая станет женой Генриха VII. Особенно если автор не желает копаться в предыстории. Сообщить читателям, что Елизавета выйдет замуж за первого короля из династии Тюдоров, — значит сообщить об убийстве ее братьев. Мисс Пейн-Эллис, решив закончить роман праздничной сценой, все же не удержалась, чтобы не добавить в рассказ каплю дегтя.

Ничего, решил Грант, она все равно хорошо поработала, по крайней мере, если судить по тому, что он узнал в последнее время. Может быть, ему захочется еще раз вернуться к ее роману и перечитать те места, мимо которых сейчас прошло его внимание.

1) Год завоевания Англии норманнами

2) Здесь: всего на свете (фр.)

3) Речь идет о Карле II Стюарте, укрывающемся от войск Кромвеля, об угрозах голландского адмирала ван Тромпа вымести англичан изо всех морей, а также о полку шотландской пехоты во время битвы при Ватерлоо

4) Сэр Джон Фортескью — образованный юрист, связанный с Домом Ланкастеров, в течение 10 лет находившийся во Франции при дворе королевы Маргариты

5) Протекция родне, семейственность, проталкивание «своих людей»

6) Здесь: чрезмерная самоуверенность (фр.)