Мы начинаем публикацию эссе Ирины Легкодух, основанного на жизненных впечатлениях автора и на её размышлениях об отечественном постмодеризме (или уже неопостмодернизме?). В оформлении использованы редкие фотографии, в том числе и из личного архива Ирины Легкодух, а также картина (слегка деформированная) флорентийского художника-маньериста Алессандро Аллори «Венера и Купидон» (около 1570 года). Современным художникам-«восьмидесятникам» Владимиру Дубосарскому и Александру Виноградову, написавшим картину «Лера-Венера», позировала известный кинорежиссёр Валерия Гай Германика (телесериал «Школа», кинофильм «Все умрут, а я останусь» и др.). Эта картина также была использована при оформлении публикации.

Валентин Антонов

«Всё это королева Мэб, её проказы…»
Шекспир, «Ромео и Джульетта»

Пролог

Волшебная, заколдованная, разгадываемая, возбуждающая и вечная тема в творческом самовыражении человеков — любовь. То ли это — эротическое томление, тяготение, вожделение, страсть, обожание, либо — отстранённое любование (включая своего рода нарциссизм, когда уже не столь важен «предмет переживаний»), сердечная привязанность, превозношение. Словом, всякие там лямуры, любови-моркови, шуры-муры, страсти-мордасти. Придуманы купидончики, венеры-афродиты, аполлоны, святовалентины, дульсинеи, лауры и другая нежить. Есть ли вообще иная столь мощная тема? Или всё остальное, «прав был старина Фрейд», — завуалированные надстройки, подпорки, сокрытие «основного инстинкта», письма не-о-любви.

Даже для Бога не нашлось другого слова (опять же оговорка по пресловутому Фрейду).

Религиозный экстаз или религиозный сексуальный аскетизм, — всё неистово, как дервиши, крутится вокруг одной точки. Разбираться что это за точка, где раньше потянет — в районе груди или внизу живота, так же бессмысленно, как задаваться вопросом, «что первично яйцо или курица». Поисками гармонии в противоречивом, смешением праведного с грешным занимается не одно поколение. Мой друг художник Серёжа Мейтув на вопрос отца «Как сочетается твоё увлечение йогой с твоим курением?» честно и исчерпывающе ответил: «Никак».

Часть первая. Бифштекс по-старокрымски

По Библейской Долине, (на самом деле называется не менее романтично, но трудно выговаривается, — Армутлукская долина; греческое слово), по каменистой раскалённой полупустыне с безжизненными холмами и солончаками, летом напоминающей степи Палестины, впереди меня шёл, совершенно вписанный в пейзаж, смуглый человек в набедренной повязке-плавках, Чингачгук с простым именем Витя и смешной фамилией Цой.

Проведя в Коктебеле всё лето 1984 года, я неоднократно ходила с разными приехавшими на неделю-другую друзьями и знакомыми пешком из Коктебля в Старый Крым, — утомительный путь, который часто проделывал Грин; ведь ему, угрюмому романтику, довольно неприятному человеку, кроме как в гости к Волошину пойти было реально некуда. У нас после бессмысленного лежания на пляже программа развлекухи была тоже отработана, — пройти по библейской долине, где-то на полпути остановиться, чтоб искупаться в озере и надкусить персик или яблоко с одичавших фруктовых деревьев, и продолжить путь через лес к посёлку, в единственный тамошний ресторан «Старый Крым», где жадно съесть чудный бифштекс по-старокрымски. Затем, полусонные, отправлялись назад в Планерское уже по трассе на машинах-попутках. Мы были хоть и нищие, но откуда-то деньги доставали, в отличие от Грина, который пешком шастал туда-обратно в надежде заполучить у Волошина не только духовную пищу.

Все эти наши прогулки по Киммерии, как это часто бывает в детстве, слились у меня в одно приключение. И нет для меня могучих мертвецов, а только часть моего увлекательного приключения.

Коктебель
Коктебель, 1984 год. Цоя на снимке нет, а есть Серёжа Курёхин (крайний справа), но отношение
к Виктору Цою эта фотография всё же имеет, поскольку он её и делал. Я скромно стою в центре

Не первый день дурачась, придумывая кодекс неоромантиков, все подустали от этой темы, но Цой был увлечён этой шуткой. Всю дорогу в Старый Крым он придумывал новые пункты. Что-то вроде — «Каждый неоромантик не должен выходить из дома без спортивной сумки, из которой торчит теннисная ракетка» или «Каждый неоромантик должен иметь Даму Сердца, которой посвящать песни, вздыхать под окном и дарить бриллианты не меньше одного карата».

Это было бесконечное, длинное лето многочисленных встреч и прощаний — одни люди приезжали, другие уезжали, — нечто вокзальное, — а я оставалась. На Лодочной станции (она же наш с моим мужем домик летнего проживания) все наши друзья оставляли свои пляжные вещи, в основном надувные матрасы, чтоб не таскаться с ними в посёлок и обратно на море, всякие записочки и передачи друг другу, наше жилище было и камера хранения, и почта, и место встреч и знакомств (к концу лета я всех ненавидела). Здесь каждый-каждый-каждый день происходили ежевечерние тусовки, посиделки допоздна либо на террасе, либо прямо на служебном пляже прокатной лодочной станции — на и между вытащенных на ночь на берег лодочек и катамаранов, скованных одной цепью, — здесь пили вино, дурачились, пели песенки. Какие-то прохожие на Набережной останавливались послушать, иногда заглядывая вниз, через забор, на закрытый пляж, и однажды я различила, как кто-то наверху, там, в темноте, сказал — «гляди-ка, под Гребенщикова работает, похоже». Я с удивлением обнаружила, что Боря-то Гребенщиков — оказывается, не просто наш приятель из Ленинграда, придумывающий забавные песенки, а он, видимо, человек несколько известный. Впрочем, тогда мне было всё равно, меня больше интересовало, чтобы Гребенщиков со своей тогдашней женой, ненормальные любители утреннего загорания, не будили слишком рано, насильственно вытаскивая из-под меня надувной матрас, удобный для спанья: он был большой и не сдувался.

Гребенщиков с женой
Посиделки на Лодочной станции. Гребенщиков с женой, кажется, единственные из тусовки,
кто приезжал в Коктбель позагарать (1984)

Вернувшись из Старого Крыма в Коктебель поздно вечером, на террасе этого нашего домика в центре Набережной Витя и пел свою песенку «Романтика, неоромантика».

Цой
Виктор Цой: песня «Прогулка романтика»

Гроза за окном, гроза
С той стороны окна,
Горят фонари и причудливы тени,
Я смотрю в ночь,
Я вижу, что ночь темна,
Но это не станет помехой прогулке.
Романтика. Романтика…

Подворотни страшны,
Я слышу, как хлопают двери.
Чёрные кошки перебегают дорогу.
Пусть бегут,
Я в эти сказки не верю.
И это не станет помехой прогулке.
Романтика
Трудно идти,
Я вышел уже давно,
И вечер в гостях был так приятен и весел,
Я пил вино,
Я так люблю вино,
Но это не станет помехой прогулке.
Романтика…

Я проснулся в метро,
Когда там тушили свет,
Меня разбудил человек в красной шапке,
Это кольцо,
И обратного поезда нет,
Но это не станет помехой прогулке.
Романтика, романтика, неоромантика

Однажды, застряв зимой в Крыму на съёмках фильма «Асса» (Соловьёв ждал оттепели, не хотел и не сразу решился снимать магнолии в снегу; теперь же легенда гласит, что лучшие кадры фильма — уникальная заснеженная Ялта — были почти специально спланированы режиссёром), неоромантик Витя Цой маялся без денег в чудной старой гостинице «Крым», более дешёвой в советское время, чем бетонная гостиница-интурист «Ялта», в которой проживали «настоящие» звёзды из съёмочной группы. Мне деньги тоже всегда были нужны, поэтому мы, молодые и наглые, решили устроить концерт, и не камерный, не какой-нибудь квартирник (Витя был тогда один, без группы, ещё, казалось, без такой всесоюзной популярности), а в самом большом в провинциальном Симферополе зале на тысячу человек, который набился до отказу. Сценарий для неподготовленного выступления в Крымском украинском музыкальном театре придумали простой. Цой с гитарой у микрофона на сцене, я со вторым микрофоном в зрительном зале. Витя поёт песенку, затем я читаю какую-нибудь одну из тех записок, которые передавались зрителями, как в школе, по рядам на мою парту, Витя отвечает на вопрос и тянет время. Тянуть время получалось не очень.

На вопрос: «Что значит — у-у-у транквилизатор?», — Чингачгук ответил честно и исчерпывающе: «Транквилизатор — это лекарство, а «у-у-у» — это бессмысленный набор звуков».

Эта видеозапись была сделана, увы, не в Симферополе,
а в Ленинграде (1986 год). Виктор Цой, «Транквилизатор»

В отличие от Серёжи Курёхина, у которого были ироничные, усмехающиеся глаза, у Вити был совершенно непроницаемый взгляд. Я даже попросила — «Когда шутишь — подмигивай».

Сейчас же разные «музыкальные критики» в статьях пафосно, взаправду, называют Цоя неоромантиком…

Часть вторая. Бутерброд «Синие ночи»

В начале 90-х в Москве было два развлечения: пойти к спекулянтке Наде (на рынок ходить моветон, да и продавались там только кооперативные шмотки) и «культурно отдохнуть» в кабаре «Синие ночи» театра МГУ (владельцы «Жан-Жака» тогда ещё в школу ходили и, наверное, только мечтали).

Провести вечер у Надюши, в огромной квартире на Сретенке, только что расселившейся коммуналке с частичным ремонтом, — это не только и не «просто купить» заграничную тряпочку, это — окунуться в жизнь будущую, кстати, наступившую у нас буквально через несколько лет, а тогда казавшуюся далёкой, заманчивой, буржуйской. Все приходили в эту обшарпанную квартиру исключительно парами. Джентльмены сидели в уже отремонтированной столовой, пили дорогой коньяк и курили дорогие сигареты или сигары, дамы в маленькой комнате толпились, примеряя наряды, советовались друг с другом, самостоятельно вырабатывая общий стиль, и иногда демонстрировались мужчинам в столовой, где после всеобщих одобрений и причмокиваний покупка была обеспечена, — мужчина раскошеливался. Правда, в основном это были мужья, у которых можно и не спрашивать, тем более что, к примеру, в моей семье деньги всё равно всегда были у меня, но нравилось играть в «Pretty Woman». Это был ещё и своеобразный клуб, где знакомились тогдашние «состоятельные», «деловые» люди. Нашу атмосферу vita nova не нарушало даже шарканье жившего здесь же, среди склада шмотья и постоянных клиентов, мужа Надюши, толстого человека в трусах, с обвислыми животом и веком, иногда выходящего из своей спальни спросонья попить кефирчика из холодильника 1).

А на Никитской поздно вечером на сцене обветшалого театра МГУ строились декорации: расставлялись покрытые белыми скатертями столики, на них фрукты и шампанское, молодые актёры (тогда другой зарплаты у театра для них не было) надевали официантские бабочки, бутафоры из подручных материалов сооружали барную стойку, приносились закупленные ящики спиртного, актрисы нарезали колбаску и сыр. Сюда, почти полулегально, собирались два типа (вида?) творческих людишек: артисты, поэты, музыканты, словом, голодная в то время богема, и те, у кого водились деньги, некоторые — приведённые мной с той самой сретенской надиной квартиры. Ночью, в полумраке, гости заходили в холл, потресканные грязные стены которого драпировались театральными занавесами и кулисами, потом все поднимались по широкой длинной лестнице, проходили по проходам тёмного зала, и ещё несколько ступенек на сцену, и вот она — ослепительная жизнь, где официанты-на-одну-ночь разливают советское шампанское дамам в новокупленных вечерних туалетах, где дневные деятели-дел и решатели-вопросов не только слушают, но и, слегка навеселе, уже сами читают свои стихи жующим бутерброды поэтам 2). Там, на одной сцене, я и оказалась с «великим магистром Ордена Куртуазных Маньеристов» Вадиком Степанцовым.

Степанцов
Фотография Вадима Степанцова примерно того времени

Часть третья. Ресторан «Коктебель»

Вадим Степанцов был не первый Великий Магистр, которого я встретила.

Летним вечером 1984 года в дверь Лодочной станции, расположенной в центре Коктебеля, рядом с домом Волошина, тихо постучали. Сразу было понятно, что это не привычные уже нам визиты пограничников, постоянно наведывавшихся, потому что мой муж, летний сторож Лодочной станции, в очередной раз забыл им позвонить с ежечасным отчётом о наличии плавсредств — де, «всё на месте, никто ничего не угнал, в Турцию не уплыл, лодки в количестве пяти штук пришвартованы, гидропеды (так официально назывались катамараны) — десять штук — на месте»… Работа вроде бы несложная, но и она оказалась совершенно непосильной для кандидата математических наук. Из-за такой его рассеянности наши многочисленные гости неоднократно подвергались пограничному контролю с досмотром.

Вдруг неожиданно возле Лодочной станции со скрежетом тормозов возникали УАЗики, из которых выскакивали погранцы с автоматами и с криками «Всем отставаться на местах!» врывались в наши мирные посиделки, заставляли поднимать руки вверх, раздвигать ноги, ложиться на пол. Вот так «раздвигать ноги» неоднократно приходилось и мне, и Цою, и Курёхину, или, скажем, Гребенщикову — всем, кто оказывался невольным нарушителем правил пограничной зоны.

Румшицкий и Гребенщиков Борис Гребенщиков
На той Лодочной станции мой муж, Борис Румшицкий, выступал в роли сторожа (фотография слева).
Борис Гребенщиков исполняет песню «Сторож Сергеев» (1984 год)

Зелёная лампа и грязный стол, правила над столом,
Сторож Сергеев глядит в стакан, думает о былом.
Но вот приходят к нему друзья, прервав его мыслей ход,
И быстро вливают портвейна литр сторожу прямо в рот.

Друзья пришли к нему неспроста, пройдя не одну версту,
Они желают видеть его на боевом посту.
И сторож Сергеев, презрев свой долг, ловит беседы нить
И ставит стулья друзьям своим, поскольку им негде пить.

И он говорит с ними до утра, забыв обойти свой двор.
Он пьёт, не глядя совсем на дверь, куда мог забраться вор.
Но ночь проходит, приходит день, как в мире заведено,
И сторож Сергеев упал под стол, допив до конца вино.

Зелёная лампа горит чуть-чуть, сменщик уж час как здесь,
А сторож Сергеев едва встаёт, синий с похмелья весь.
И он, трясясь, выходит за дверь, не зная ещё куда,
Желая пива и лечь поспать, скромный герой труда.

Но в тот вечер постучали робко, и я уверенно открыла дверь. Тощий долговязый парень сразу же представился — Великий Магистр Всея Российской Епархии…

1) Наде не повезло, она оказалась чуть ли не последним человеком в России, арестованным по статье 154 «Спекуляция» УК РСФСР от 27.10.1960 г. Имущество её конфисковали, из её квартиры было вывезено 10 грузовиков всякого-разного товара. Когда её выпустили из СИЗО после почти годичного заключения, по всей Москве уже вовсю работали разные бутики и частные магазинчики

2) Вскоре Студенческий театр МГУ с этого намоленного места изгнали, здание отремонтировала РПЦ, выстроили другие декорации. Теперь здесь находится домовый храм св. мученицы Татианы МГУ им. Ломоносова, имеющий статус Патриаршего подворья

Ирина Легкодух, сентябрь 2013 года

(Перейти к продолжению статьи)