(Перейти к началу статьи)

Часть третья. Ресторан «Коктебель»

Летним вечером 1984 года в дверь Лодочной станции, расположенной в центре Коктебеля, рядом с домом Волошина, тихо постучали. Сразу было понятно, что это не привычные уже нам визиты пограничников, постоянно наведывавшихся, потому что мой муж, летний сторож Лодочной станции, в очередной раз забыл им позвонить с ежечасным отчётом о наличии плавсредств — де, «всё на месте, никто ничего не угнал, в Турцию не уплыл, лодки в количестве пяти штук пришвартованы, гидропеды (так официально назывались катамараны) — десять штук — на месте»… Работа вроде бы несложная, но и она оказалась совершенно непосильной для кандидата математических наук. Из-за такой его рассеянности наши многочисленные гости неоднократно подвергались пограничному контролю с досмотром.

Вдруг неожиданно возле Лодочной станции со скрежетом тормозов возникали УАЗики, из которых выскакивали погранцы с автоматами и с криками «Всем отставаться на местах!» врывались в наши мирные посиделки, заставляли поднимать руки вверх, раздвигать ноги, ложиться на пол. Вот так «раздвигать ноги» неоднократно приходилось и мне, и Цою, и Курёхину, или, скажем, Гребенщикову — всем, кто оказывался невольным нарушителем правил пограничной зоны.

Румшицкий и Гребенщиков Борис Гребенщиков
На той Лодочной станции мой муж, Борис Румшицкий, выступал в роли сторожа (фотография слева).
Борис Гребенщиков исполняет песню «Сторож Сергеев» (1984 год)

Зелёная лампа и грязный стол, правила над столом,
Сторож Сергеев глядит в стакан, думает о былом.
Но вот приходят к нему друзья, прервав его мыслей ход,
И быстро вливают портвейна литр сторожу прямо в рот.

Друзья пришли к нему неспроста, пройдя не одну версту,
Они желают видеть его на боевом посту.
И сторож Сергеев, презрев свой долг, ловит беседы нить
И ставит стулья друзьям своим, поскольку им негде пить.

И он говорит с ними до утра, забыв обойти свой двор.
Он пьёт, не глядя совсем на дверь, куда мог забраться вор.
Но ночь проходит, приходит день, как в мире заведено,
И сторож Сергеев упал под стол, допив до конца вино.

Зелёная лампа горит чуть-чуть, сменщик уж час как здесь,
А сторож Сергеев едва встаёт, синий с похмелья весь.
И он, трясясь, выходит за дверь, не зная ещё куда,
Желая пива и лечь поспать, скромный герой труда.

Но в тот вечер постучали робко, и я уверенно открыла дверь. Тощий долговязый парень сразу же представился — Великий Магистр Всея Российской Епархии.

Надо сказать, что этот Магистр, а другого его имени я так и не помню, был в компании человеком совершенно незаменимым. Опытный аскадёр 1), он в любое время мог принести что-нибудь перекусить, а иногда даже и выпить, особенно это было ценно ночью, когда, даром что в курортном месте, советские магазины и кафе были закрыты. Артистичный и угодливый, наш новый знакомец, будучи даже старше некоторых из нас, легко и весело выполнял роль мальчика на побегушках, всегда был «под рукой».

И в то августовское утро, когда мы лежали на отдельном маленьком служебном пляже Лодочной станции рядом с большой декоративной шхуной «Алые паруса», Магистр, как обычно, крутился рядом. Именно его и подозвал пальцем проходивший мимо человек из враждебного «сытого» Литфонда, где проживали и ходили по асфальтированным дорожкам, вдоль которых висели таблички «Тише, работают писатели», признанные советские литераторы 2). И после некоторых переговоров через Магистра этот пожилой «официоз» был пропущен в тусовку.

(А в «тусовке», между прочим, немалой популярностью пользовалась тогда песенка, которая начиналась такими словами:

В Коктебеле, в Коктебеле,
У лазурной колыбели
Весь цвет литературы ЭсЭсЭр.
А читательская масса
Где-то рядом греет «мясо»: 
Пляжи для писателей —
Читателям же хер…

Песенка эта появилась в Коктебеле лет за двадцать до описываемых событий — как видно, наша неприязнь к «сытому Литфонду» имела под собой довольно глубокие корни…)

Просьбу старика — можно ли сфотографироваться с девушкой, то есть со мной, тусовка «уважила» с удовольствием, устроив себе дополнительное веселье. Писатель, увлечённый возможностью привезти домой фотографии о фантастическом отдыхе с красивой девушкой, выдал деньги, и Магистру была дана команда сбегать за шампанским и фруктами; откуда-то притащили фужеры, вазы, другой реквизит, и — вскоре уже делались снимки. Режиссировать фотосессию, естественно, взялся сам Курёхин, сразу же, как всегда, превратив всё в забавный фарс. Магистр, в наскоро сделанной из бумаги «бабочке», с пляжным полотенцем через руку, учтиво согнувшись почти пополам, застывал перед раскинувшимся в шезлонге Советским Литератором, я же то садилась Писателю на колени — щёлк-щёлк, то приседала на подлокотник, позволяя приобнять себя за талию — щёлк-щёлк; вот мы, уже держась за руки, заходим в воду — щёлк, купаясь в море, я держу его за шею — щёлк-щёлк

Фрагмент из фильма Сергея Соловьёва «Асса» (1987 год).
Звучит песня Бориса Гребенщикова «Старик Козлодоев»

Даже когда все уже устали от затянувшейся шутки а-ля «президент Рейган на отдыхе», Писатель не отставал и продолжал «оказывать нам честь». «Как жаль, я уже завтра уезжаю, я провёл здесь столько времени в размеренных прогулках от номера на пляж и обратно… и сейчас, когда я познакомился с такой замечательной, весёлой молодёжью… мне… жаль-жаль… надо уезжать. Мне бы хотелось устроить для всех вас, молодых и красивых, прощальный ужин. Я вижу, вы тут всех знаете, не могли бы вы пригласить ваших друзей, а я закажу банкет в ресторане «Коктебель», человек так на 30–40» — и он покровительственно протянул нам свою визитную карточку; честно говоря, этот предмет я увидела тогда впервые.

Договорившись, со словами — «без проблем!», на вечер отужинать с Писателем, мы отправились таскаться по Коктебелю. Рассматривая визитку, показалось, что фамилия этого старого хрыча, секретаря Союза писателей, ужасно знакома, и не потому, что мы читали его производственную совковую хрень, — вспомнилось, что с этим именем как-то связано исключение из Союза писателей одного известного поэта и знаменитое высказывание: «Прав товарищ Семичастный, назвавший Пастернака свиньёй». Посовещавшись, мы решили всей тусой на ужин всё-таки пойти, но только лишь для того, чтобы устроить демонстрацию, обструкцию этому Козлодоеву: мы договорились ничего не есть, а выпить только чай или кофе, и каждый должен затем положить на стол по рублю.

Довольные придуманной мстительной выходкой и в предвкушении перформанса, все созванные нами друзья собрались в зале ресторана «Коктебель». Стол был уставлен разными яствами — уж очень хотелось Писателю удивить полуголодный андеграунд. (Я честно наелась перед походом каких-то пирожков, чтобы слюнки не текли.) Писатель со всеми знакомился, раздавая свои визитки, которые он в большом количестве зачем-то взял на отдых, пришедшие представлялись, — но ни Гребенщиков, ни Курёхин, ни Цой, ни Мейтув, ни феерический Саша Смогул (кстати, в то время уже немолодой) — все эти фамилии, конечно, Писателю 3) были незнакомы. Обойдя всех и произнеся раз двадцать своё имя-отчество, Писатель опустился в единственное кресло (а всё остальное были стулья) во главе стола и самодовольно произнёс:

— Можно кушать.

— Чайку бы отведать, — выделив «о» и как бы заикаясь, начал спектакль Серёжа Курёхин.

Официанты забегали, подавая всем чай.

Писатель встал и поднял свой бокал с вином:

— Дорогие юные друзья!.. — он проговорил несколько заготовленных фраз и запнулся, его никто не слушал. Смущённый и, видимо, поняв, в чём дело, он сел и забормотал:

— Это всё было не совсем так, я даже пытался защитить Пастернака, его надо было быстро исключить и не поднимать скандала, мы отреагировали, ошибку исправили…

— Бросьте, всё это ерунда, сейчас не имеет значения, мы всё понимаем, вы пейте, кушайте, главное — не волнуйтесь, ведь вы уже не молоды!.. — ответила я и продолжила шептаться с сидящими рядом.

Никто не обращал внимания на хозяина банкета. Вскоре наши друзья, выпив только чаю и положив на стол по рублю, начали расходиться. Растерянный Писатель, провожая одного гостя за другим, пытался объясниться, но никто не слушал его оправданий. И только лишь Магистр, единственный, разрушал чистоту нашей акции, уплетая всё подряд, пытаясь все яства засунуть себе в рот; он поддакивал и участливо кивал Писателю, тут же нашедшему в нём и точку опоры, и собутыльника. Раздосадованная такими накладками, я отозвала Магистра в сторону (как студент театрального он не мог не понимать, что подаёт не те реплики), но получила совершенно неожиданное для меня объяснение:

— Ира, мне так редко удаётся нормально, досыта пожрать… Извини.

Вдруг, в один момент, я всё увидела иначе. Всё, что мне, девочке, ушедшей из обеспеченной семьи, казалось забавной игрой, шуткой — все наши поездки задарма автостопом, стрельнуть у знакомых денег на кофе, аскадёрство, стырить пирожок в кафе или книжку в магазине — с лозунгом «Всё у государства, ничего у частника», залезть в колхозный сад за персиками, а потом бесплатно раздавать их на Набережной, или нарвать на клумбе возле памятника Ленину охапку тюльпанов и затем продать букетики на вокзале — всё, что мне казалось легко и весело, вдруг увиделось с другой стороны: рядом со мной, которая ведь в любой момент, в сущности, могла обратиться к родителям, рядом со мной, имеющей тыл, оказывались люди, действительно не умеющие приспособиться к системе, талантливые люди, работавшие дворниками, сторожами, кочегарами — ради хлеба насущного, а не из выпендрёжа, люди — которым, может быть, некуда пойти и нечего кушать…

Положив на стол свои «пять копеек», оставив Магистра на пиршестве и распрощавшись с Писателем, мы отправились на Набережную искать приключений — вечер только начинался.

Чтобы пройти из ресторана к морю, надо было либо незаконно проникать на и проходить через охраняемую запретную зону — территорию Литфонда, то есть Дома творчества писателей, либо — в обход: путь подлиннее — вдоль забора этого самого Писдома. Нас было больше трёх, а для охранников это уже заметное количество, и потому, чтоб не «выдворяли с позором», мы двинулись в обход, громко обсуждая по пути, как лихо и круто поставили на место этого старпёра-писаку. Мы не слишком далеко ушли, когда по ту сторону забора вначале послышался треск веток, а затем из-за кустов показался Писатель, только что покинутый нами в ресторане. Он забормотал:

— А я ведь тоже когда-то писал песни, но мне там сказали, — он указал пальцем наверх, — не надо, не показывайте никому. Вот я и не показывал. Можно, я спою?

— Ну, спойте, — чтоб отвязаться, сказал Курёхин; теперь у него был снисходительный, покровительственный тон.

И полупьяный номенклатурный Писатель, автор многих романов и повестей, писавший и выступавший по заказу и по партийной необходимости, лауреат разных там премий, включая Сталинскую и Ленинскую, запел старческим, высоким, надтреснутым, почти блеющим голосом:

Ах, Натали, Натали...
Ты стольких сводила с ума —
Зачем тебе понадобилась
ещё и эта несчастная женщина,
которая теперь кричит санитарам:
«Не бейте меня, я — жена Пушкина!..»

Он остался стоять там, за забором Дома творчества Союза советских писателей, держась за железные прутья забора, надёжно ограждавшего уважаемых литераторов от шума, толпы, неожиданностей. Он остался, а мы ушли — ушли в весёлый карнавальный Коктебель, в это место мистификаторов всех мастей — мистификаторов подлинных и мнимых, место постоянных розыгрышей, шуток, шарад, место, в котором игровой тон был задан ещё Максом Волошиным со всяческими его «черубинами-де-габриак», в это инфернальное место, которое притягивало и продолжает притягивать к себе людей со склонностью к театрализации реальности…

Часть четвёртая. Колбаса для Дяди Васи

В Советском Союзе мне встретилось только одно такое место, где художники прямо на улице продавали свои картинки, какие они хотели и как хотели, в обход выставкомов и худкомбинатов, — это Набережная в Коктебеле.

Долгое время на весь посёлок был один-единственный страж порядка — милиционер Дядя Вася с собакой. Ежевечерне Дядя Вася грозно обходил свои владения. Он шёл по Набережной, почти всегда в одно и то же время, и художники-продавцы на эти полчаса сворачивали свою выставку-торговлю. Но иногда — особенно если попадалось новое лицо — Дядьвась всё равно мог забрать в участок, отругать, отобрать «товар» и оштрафовать. Поэтому Василия Ивановича всячески старались задобрить, принося ему в жертву столичные гостинцы. Кстати, он не был чужд и накоплению прекрасного, поэтому (правда, только в дополнение) картинами тоже брал, — так что, я думаю, у него за долгие годы служения собралась большая коллекция.

Именно благодаря ежегодному — в начале курортного сезона — целому чемодану колбасы и других совковых деликатесов московский художник Серёжа М. имел спокойную возможность весь сезон продавать здесь свои работы. Задача Серёжи была обеспечить себя и своих близких не только пребыванием всё лето у моря, но и прожиточным минимумом для относительно безбедного существования потом в столице, — до следующего лета.

Свои акварели Серёжа М. продавал на Набережной отдыхающим, приезжавшим в Коктебель ведь не только истово позагорать и обзавестись приятными во всех отношениях курортными знакомствами (как, скажем, в Ялту), но и, сверх того, — приобщиться к вольной богемной атмосфере, созданной ещё Волошиным, который хоть и обосновался здесь из-за климата и дешевизны, но затем устроил вокруг себя фестиваль, настойчиво зазывая своих столичных артистических друзей, чтоб и за комнаты платили, и не скучно было…

1) Аскадёр — от слова аскать (англ. ask): сленговое словечко, означает человека, который просит деньги у прохожих, иногда слово «аскать» употребляют в смысле — собирать деньги, исполняя рок-музыку под акустическую гитару

2) Однажды мы с Серёжей Курёхиным написали на стене танцплощадки Дома Литераторов: «Тише, танцуют писатели»

3) Я не называю имя этого писателя по нескольким соображениям. Во-первых, имя его не так уж и важно для повествования: здесь он, скорее, собирательный образ; во-вторых, хотя этот человек уже и умер, но у него остались родные; а в-третьих, вначале я даже хотела указать его фамилию — для придания пущей достоверности описываемым событиям — и залезла в Инет, чтобы уточнить об этом человеке кое-какие детали, но тут мне встретилось упоминание о том, что он воевал. Честно говоря, мне показалось, что всё его приспособленчество, все его хитрости и подлости искупаются, «бьются» одним лишь этим фактом

Ирина Легкодух, сентябрь 2013 года

(Перейти к продолжению статьи)