(Перейти к началу статьи)

Часть вторая. Бутерброд «Синие ночи» (2)

…Там, в театре МГУ, я и оказалась на одной сцене с «великим магистром Ордена Куртуазных Маньеристов» Вадиком Степанцовым.

Прочитав на небольшом подиуме — небольшой такой сцене на сцене — какое-нибудь стихотворение (тогда всем особенно нравился почему-то «Будда Гаутама»), Степанцов садился за любой столик, часто за наш, чтоб продолжить общую игру: обсуждая, комментируя, выкрикивая и подкалывая очередного выступающего, провоцируя его, как принц Гамлет в «Мышеловке».

Вадим Степанцов читает «Будду Гаутаму».
Из фильма «За брызгами алмазных струй» 1)

Кто разрушил стены Трои,
разорив гнездо Приама?
Это Будда Гаутама,
это Будда Гаутама.

Не Парис и не ахейцы
виноваты были тама,
всей петрушкой коноводил
мрачный Будда Гаутама.

Где какая ни случится
историческая драма —
всюду Будда Гаутама,
страшный Будда Гаутама.

Не Лаврентий и не Coco
из народа кровь сосали,
и не Гитлер с Риббентропом
в печь людей живьём бросали,

все они ништяк ребята,
всех кормила грудью мама,
просто их лупил по жопе
злобный Будда Гаутама.
Но берётся Гаутама
и за мелкие делишки:
из моей библиотеки
он украл почти все книжки.

Кто нахаркал мне в ботинки?
Почему в говне пижама?
Это Будда Гаутама,
это Будда Гаутама.

Кто всю ночь мозги мне сверлит
песней «Белая панама»?
Не сосед, не Пугачёва —
это Будда Гаутама.

Если вовремя на смену
не разбужен я супругой,
то начальник смены Ёлкин
на весь цех ревёт белугой

и грозится всенародно
обесчестить мою маму.
Нет, не Ёлкин это, братцы,
это Будда Гаутама.
Я жену на юг отправил —
вдруг приходит телеграмма:
«Позабудь меня навеки,
я теперь люблю Гурама».

Я расквасил тёще рожу,
вдруг — обратно телеграмма:
«Дорогой, я не хотела,
это Будда Гаутама!»

На меня и на планету
беды сыплются, как груши,
видно, Будда Гаутама
не умеет бить баклуши.

Без труда, как говорится
не поймаешь даже триппер.
К новому Армагеддону
нас ведёт бессонный шкипер.

На нём белая панама
и засратая пижама.
Это Будда Гаутама,
это Будда Гаутама.

Сидя за столиком на освещённой сцене, перед пустым тёмным провалом зала, таким же чёрным, как ночное море в Коктебеле, со смутно различимыми в темноте волнами, то есть рядами кресел в чехлах — видны только первые, ближайшие ряды, словно полоса прибоя прямо у рампы, — сидя перед этой разделительной чертой, все исполняли какие-нибудь роли, все на этой сцене перемешивались: где тут король, а где — заезжая труппа… Степанцов временно исполнял роль Поэта и, как и положено поэту, ловил на себе заинтересованные дамские взгляды. (Правда, до тех только пор, пока он однажды не пришёл с какой-то девушкой — по-моему, своей будущей женой. И всё сразу же переменилось: женатый счастливый Поэт никому не нужен.)

Чтобы сходить в туалет или уединиться, посетители этого ресторана-на-сцене спускались по боковой лестнице в зал и исчезали там в темноте проходов партера. Но никто на это не обращал никакого внимания: ну, стало быть, здесь и теперь — у них просто-напросто нет реплики…

Номер со стаканами на сцене Театра МГУ

Обсуждая за столиком, какую машину следует купить — пришло такое время, что меня уже интересовала и эта тема, — мы с друзьями много говорили о том, что выглядеть приличная тачка должна хоть и достойно, но не по-новорусски. 2)

— А вот интересно: если бы Пушкин был теперь жив — наверняка этакий-то франт сейчас подвалил бы на дорогом кредитном мерсе.

— Ни фига подобного. Сейчас бы Пушкин ездил на раздолбанных жигулях, на какой-нибудь старой «однушке», да ещё бы и «бомбил», — возразил Степанцов…

Что ж, может, и правда: в советское время Пушкин — пусть и обласканный властью, но ведь и с некоторым ореолом отвергнутого — был бы куда более уместен и удачлив, чем в смутные годы 90-х. Он ведь умел по-своему «лавировать»: одновременно быть непризнанным, гонимым и — всеми любимым; он умел почти искренне поддерживать, но на Сенатскую всё же не пойти, умел и позубоскалить в меру о власти и — бывать на придворных балах; одновременно и «сидеть на госзаказе», и — обличать самодержавие…

Часть пятая. …И выпьем с горла

В зале Студенческого театра МГУ мне приходилось сидеть и по внешнюю сторону рампы, в партере, в качестве «обычного» зрителя. Из-за театральной моей профессии сама я, как это нередко бывает в подобных случаях, терпеть не могла ходить в традиционный театр — точно так же как теперь, профессионально занимаясь «кином», смотрю исключительно либо работы своих друзей, либо эстетствую, а какое же кино смотрит «население», не имею ни малейшего понятия.

Но на премьеру «Варфоломеевской ночи» по пьесе Венички Ерофеева не пойти я, естественно, не могла: во-первых, конечно, это событие, а во-вторых — хотелось повидать самого Веничку, с которым незадолго до этого я насильственно познакомилась.

Веничка Ерофеев, уже в очень плохом состоянии (ни есть самостоятельно, ни говорить он уже не мог), но всё-таки доживший и до выхода книжки «Москва-Петушки», и до постановки спектакля, на свою премьеру, как и подобает Автору, пришёл в костюме, то есть — в брюках и пиджаке. Думаю, что он оделся в костюм едва ли не первый раз в жизни; возможно даже, что он взял его в костюмерной театра. Но вместо галстука у него была марлечка, прикрывавшая дырку в горле. Сидя в зрительном зале, он смотрел на сцену, и лицо его было гипсовым — белым и неподвижным, и только марлечка эта трепыхалась от дыхания. Он периодически отодвигал её и заливал в дырку коньяк из фляжки.

«Насильственно» познакомилась я с Веничкой незадолго перед тем, благодаря одному нашему общему знакомому, который в конце 80-х часто к Веничке захаживал, так как задумал издать серию книг и альбомов тех писателей и художников, которых не жаловала советская власть, — это были, в основном, постшестидесятники, которые не успели «прорваться» в хрущёвскую оттепель. Теперь я уже плохо помню, в чём именно была суть этого проекта под патетическим названием «А если что и остаётся»: по всей видимости, хотелось «поймать», зафиксировать некое исчезающее явление. Либо, может быть, он хотел обозначить те реперные точки эпохи, то есть высоты, к которым она привязана и которыми обозначена, подобно тому, как дно обнажается при отливе и становится виден истинный рельеф — обнаруживаются причины течений, завихрений, бурунов. Словом, я прицепилась к этому своему знакомцу, который и привёл меня в гости и к писателю Веничке Ерофееву, и к художнику Виктору Казарину.

А познакомиться с Веничкой, причём срочно, мне очень хотелось: понимала, что другой такой возможности может и не представиться. Шла к Нему домой с ощущением некоторой неловкости — вроде как познакомиться и попрощаться одновременно. Видимо, из-за этой неловкости и неуютности саму квартиру помню смутно. Мне кажется, что мебели в комнатах там вообще не было. Впрочем, это довольно известный эффект: когда играет хороший артист, то не запоминаются ни декорации, ни его партнёры, — кажется, что он один заполняет собой всю сцену…

Впрочем, погоревать у-смертного-одра-уходящего-Великого-Писателя — не получилось. Веничка вовсе не лежал, а сидел в кресле-каталке, причём сидел за столом на кухне. Он жестом распорядился поставить на стол ещё стаканы, мы же, пришедшие, высыпали принесённые с собой фрукты, очевидно неуместные: мы ведь не знали, что больной есть их не сможет.

Венедикт Ерофеев
Венедикт Ерофеев

Веничка поднёс под подбородок какую-то машинку и зашевелил губами. Машинка затрещала и издала хриплые звуки, которые я с трудом, сильно напрягаясь, переводила для себя в слова:

— Выпьем…

Кто-то разлил в стаканы коньяк, сам же Веничка, отодвинув марлю на шее (в горле у него я увидела дырку — размером с советский пятак, какие опускали в метро), залил себе, прямо в эту дырку, спиртное из специальной фляжки, напрямую — в горло…

Я пригубила.

Веничка насмешливо посмотрел на меня, опять приставил машинку под подбородок, и на всю кухню раздалось:

— Ха-ха-ха.

Не знаю почему — может, чтобы меня воспринимали серьёзно, я стала рыться в сумочке, долго искала, а Он терпеливо ждал, следил за мной, наклонив голову… наконец я нашла, достала визитную карточку (в то время у меня уже были свои собственные визитки) и протянула Ему.

На той карточке, по-русски и по-английски, было красиво написано: Генеральный директор… издательство… фирма IRINA…

Веничка внимательно изучил визитную карточку с обеих сторон — русской и английской, положил её перед собой на стол, затем очень пристально, вглядываясь, посмотрел на меня и вновь приставил машинку под подбородок — я гордо выпрямила спину. Раздался ужасный треск; Веничка подкрутил что-то на своём аппарате и вновь приставил.

Все — и домочадцы, и гости — молча следили за ним.

Наконец он произнёс:

— Какая смешная фамилия — Легкоду-у-у-ух!..

Он произнёс «у» очень протяжно, как будто сдувался шарик, и повторил фамилию несколько раз, всё более продлевая звук «у» и так напрягаясь, что слёзы выступили у него на глазах, и затем опять раздался не смех, а его заменитель, с чёткими слогами:

— Ха-ха-ха-ха-ха-ха…

Все на кухне с готовностью засмеялись.

Они всё смеялись и смеялись. И громче всего звучало это хриплое: «Ха-ха-ха-ха…»

То, что к художнику Казарину (с которым меня тот же мой знакомый и в той же связи — или, вернее, под тем же предлогом: проект «А если что и остается…» — познакомил незадолго перед тем) надо ехать с утра, на его свежую голову, — это было понятно, нас об этом предупредили. Непонятным оставалось лишь, когда же оно начиналось, то утро, да и было ли оно в принципе, и нужна ли Казарину «свежая голова», или быть в постоянном подпитии — это и есть его нормальное рабочее состояние.

В конце 80-х Казарин, неожиданно востребованный, с необходимым в то время ореолом «непризнанного и гонимого советскими властями» и с имиджем «друга и собутыльника Зверева и Ерофеева», под влиянием и под чутким руководством окружавших его энергичных женщин оказался будто у конвейера.

Талочкин и Казарин
Художник Виктор Казарин (справа) и коллекционер современного искусства Леонид Талочкин

В тот день, в ту единственную нашу с ним встречу, его постоянно теребили: должны приехать иностранцы, они заказали концептуальную картину… бросай ты этот портрет… (речь шла о моём портрете) а ваш портрет он закончит потом… после… вначале для иностранцев… там хорошо платят… они вот-вот будут… ему больше не наливать… кто опять привёз водку?..

Казарин взял холст, положил его на пол между широко расставленными ногами, затем взял малярную кисть и обмакнул её в большое железное ведро, наполненное красной краской. Наклонившись над белым холстом и слегка пошатываясь, он одним движением от края к краю полотна провёл линию и от неё — ещё две небольшие линии, два лучика. Получилась — стрела. В нижнем углу он подписал: В. Казарин.

Он громко произнёс:

— Всё. Отдавай буржуям. Назовём — «Взгляд в будущее».

И довольный своей удачной работой, он протянул руку, в которую тут же вложили стакан…

Работа Виктора Казарина
Одна из работ Виктора Казарина. Более чем в сорока странах мира, в картинных галереях
и в частных коллекциях, хранятся ныне тысячи произведений художника

Беспрерывно наполнялись стаканы и на кухне Венички Ерофеева, во всё время нашего с ним разговора об издании его книги в рамках проекта «А если что и остаётся…».

— У меня нет никаких рукописей, нет никаких произведений, кроме вам известных, — прохрипел Веничка. Дыхание его было нелёгким, марлевая занавесочка на горле его вздувалась и опадала: — Мой роман «Шостакович»… — и он рассказал, наверное в сотый раз, знаменитую на всю Москву горестную историю о том, как не где-нибудь в другом месте, а именно в электричке, по дороге «Москва-Петушки», он потерял рукопись романа: — Снаряжались экспедиции… поиски рукописи вдоль железной дороги… сначала справа — он показал руками, — и слева… от путей… И по дороге из Москвы в Петушки, и по дороге из Петушков в Москву… экспедиция МГУ… и Академии наук… академик Лихачёв приезжал из Петербурга в Москву… на «Стреле»… искали с собаками, меня обнюхивали… нюхали шнурки от ботинок… но собаки сбивались из-за запаха бормотухи… рукопись не нашли, шнурки не вернули… теперь ходить не в чем.

И сидя в кресле-каталке, он заставил жену показать нам ботинки без шнурков…

Не знаю, состоялся ли у моего знакомого тот проект, «А если что и остаётся…», благодаря которому я познакомилась с его предполагаемыми участниками и персонажами — Веничкой Ерофеевым и Виктором Казариным.

Но эта, звучащая помпезно, удачная в качестве эффектного названия, удобная для вывески культурно-исторических проектов лозунговая фраза «А если что и остаётся…» — в смысле, «Рукописи не горят…» — выдернута из контекста и имеет в стихотворении, откуда она взята, смысл прямо противоположный.

Река времён в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.
А если что и остаётся
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрётся
И общей не уйдёт судьбы.

Это — последнее стихотворение Гавриила Романовича Державина, написанное им накануне смерти — за день или за два. Он записал этот стих на чёрной аспидной (грифельной) доске, которая обычно служила ему черновиком.

Напротив старика, на стене его кабинета, висела своеобразная картина-таблица «Река времён, или Эмблематическое изображение всемирной истории»: длинная полоса, «карта времён» — истекших пяти тысячелетий. И «в гроб сходя», поэт складывал свои последние строки, глядя именно на эту картину-таблицу.

Журнал «Сын Отечества», опубликовавший прощальное это стихотворение сразу после смерти Державина, предполагал и с уверенностью извещал читающую публику, что это только лишь «первый куплетъ», что «сiи строки» — начало оды «На тленность», за которыми, видимо, должно было следовать продолжение. Однако в ночь с 8-го на 9-е июля 1816 года «легъ онъ въ постелю, въ половинѣ 2-го часа вздохнулъ сильнѣе обыкновеннаго, и съ симъ вздохомъ скончался»

«Кончина его была тиха, подобно закату яснаго солнца», — сообщил читателям журнал «Сын Отечества».

1) Телевизионный фильм «За брызгами алмазных струй», имеющий подзаголовок «из альбома куртуазных маньеристов», был сделан на РТР в начале 1992 года (режиссёр Юрий Гольдин)

2) Предыдущая моя машина была совсем уж неприличной — да и, честно говоря, отвратительная была машина. Купила я её по случаю. В 90-м году, когда уже всё развалилось и когда трудящимся нередко задерживали зарплату или выплачивали её выпускаемой ими же продукцией, рабочим завода «Москвич» их годовую зарплату выдали машинами — думаю, одна машина на бригаду или на несколько человек. Вот тогда-то мы с Витей Цоем, одновременно, купили у рабочих завода одинаковые машины «Москвич-4121». (Хотя продюсер Пригожин уверяет, что эта покупка происходила по договорённости с заводом, но это не так: машины были уже оформлены, так что ездили мы по доверенности). Виктор на своей машине поехал отдыхать в Прибалтику, а я — в Крым. Не знаю, что там случилось у Виктора и что явилось причиной его аварии, но лично у меня по дороге отвалилась рулевая тяга. Где-то в Туле, в ремонтной мастерской, куда отбуксировали мою машину, мне сказали, что-де родилась я в рубашке, поскольку отвалилась эта самая рулевая тяга — не на скорости, а на светофоре…

Ирина Легкодух, октябрь—ноябрь 2013 года

(Перейти к окончанию статьи)